class="p1">Она уходит, а я остаюсь одна. Лежу и смотрю в потолок. Слёзы текут сами, беззвучно. Я всегда была сильной. Всегда справлялась. А теперь у меня забрали всё — тело, уверенность, место рядом с мужем, право быть матерью так, как я мечтала.
И больше всего меня пугает не боль. Не страх. А то, что мой дом медленно перестаёт быть моим. И что совсем скоро в нём может не остаться места для меня.
Глава 5
Я слышу шаги родителей ещё в коридоре и сразу чувствую, как внутри всё напрягается. Теперь каждое их появление для меня становится испытанием — таким же болезненным, как процедуры, после которых я часами не могу пошевелиться. Каждый раз они будто стараются напомнить мне, что я виновата уже тем, что лежу здесь, не встаю, не справляюсь.
Мама входит первой и останавливается прямо в дверях, даже не делая шага в комнату. Она смотрит на меня так холодно и устало, словно моё существование доставляет ей исключительно проблемы. Глаза её пустые, без сочувствия, и я сразу понимаю, что сейчас снова услышу обвинения.
— Ну и сколько ты ещё планируешь так лежать, Аза? — спрашивает она с раздражением, будто я специально растягиваю своё восстановление, чтобы всем вокруг стало хуже.
Я чувствую, как у меня горло сжимается от обиды, и стараюсь говорить спокойно, хотя это и тяжело.
— Мама, мне до сих пор очень больно… — шепчу я. — Врачи сказали, нужно время. Я правда стараюсь…
— Стараешься? — мама резко перебивает меня и раздражённо взмахивает рукой. — Уже месяц прошёл после твоих родов. Другие женщины на следующий день после такого встают, за детьми ухаживают, а ты всё лежишь и жалуешься. Ты думаешь, ты одна рожала? Всем больно, все терпят, но никто не устраивает такого спектакля.
От её слов внутри всё сжимается ещё сильнее. Я отвожу взгляд в сторону, чувствуя, как щёки начинают гореть от стыда и беспомощности. Объяснять ей, что случилось, кажется бесполезным, но я всё равно пытаюсь снова:
— У меня серьёзное расхождение таза, мама, глубокие внутренние разрывы… Врачи говорят, я должна двигаться очень осторожно. Я делаю физиотерапию, массаж, но это тяжело…
Она снова недовольно фыркает, и я вижу, как лицо её становится ещё жёстче.
— Конечно тяжело, если ничего не делаешь, — говорит она резко. — Нужно двигаться через боль, заставлять себя, иначе так и будешь всю жизнь лежать. Ты просто привыкла, что все вокруг тебя бегают. Муж твой уже тоже устал, я это прекрасно вижу, Ада устала, мы все устали. Хватит уже всех мучить, пора бы взять себя в руки.
Эти слова ранят меня больнее, чем любая физическая боль. Я смотрю на неё и не могу понять — это моя мама говорит мне такие вещи? Неужели она не видит, как мне тяжело, как я мучаюсь от боли и собственной беспомощности?
— Я правда стараюсь, мама, — шепчу я, но голос мой звучит слабо, неубедительно.
Она уже не слушает меня, поворачивается и выходит, громко захлопнув дверь за собой. Я остаюсь одна в тишине, которая давит так сильно, будто потолок сейчас обрушится на меня.
Через несколько минут снова слышу шаги. В комнату заходит Рамзан, мой муж, и останавливается у кровати, но не подходит близко. Он держит дистанцию, словно я могу заразить его своей слабостью. Лицо его напряжённое, уставшее, взгляд скользит по мне равнодушно и холодно.
— Что случилось? — спрашивает он ровно, как будто его не особо волнует ответ.
— Ничего, — тихо отвечаю я, боясь рассказать ему правду о том, как тяжело только что было разговаривать с мамой. — Просто устала…
— Опять? — он вздыхает и раздражённо проводит рукой по лицу. — Ты постоянно устала. Весь месяц одно и то же. Я уже не знаю, как тебе помочь. Ты сама должна хоть немного стараться, а не лежать и ждать, пока всё само пройдёт.
Я смотрю на него и чувствую, как сердце моё медленно уходит куда-то вниз. Он говорит так, будто моя боль — это моя собственная прихоть, будто я специально лежу здесь, потому что мне это нравится.
— Мне правда тяжело, Рамзан, — говорю я почти шёпотом. — Я же стараюсь…
Он резко прерывает меня, отворачиваясь к окну, словно мои слова причиняют ему физическую боль.
— Сколько раз можно это повторять? — говорит он холодно. — Ты даже не представляешь, как это тяжело — постоянно слышать одно и то же. Тебе больно, тебе плохо… Мне тоже не сладко видеть тебя такой. Но что я могу сделать, если ты сама не хочешь быстрее выздоравливать?
Он не смотрит на меня, избегает моего взгляда, словно я больше не его жена, а просто чужой человек, который вынуждает его терпеть постоянные неудобства. Я вижу, как сильно ему хочется сейчас уйти из этой комнаты, где я лежу беспомощная и ненужная.
— Касим сегодня звонил, — неожиданно говорит он, продолжая смотреть в окно. От одного его имени у меня внутри сразу становится холодно и тревожно.
Касим — старший брат Рамзана, тот самый человек, который когда-то, ещё до свадьбы, пытался ухаживать за мной, навязывал своё внимание, требовал от меня взаимности. Я никогда не понимала его настойчивости и резкости, он казался мне тяжёлым, давящим, чужим. В день нашей свадьбы он уехал в Москву, и я тогда искренне вздохнула с облегчением, радуясь тому, что не придётся постоянно видеть его хмурое, недовольное лицо.
— Зачем он звонил? — тихо спрашиваю я, чувствуя, как сердце начинает биться сильнее.
Рамзан пожимает плечами, явно раздражённый:
— Просто интересовался, как дела. Сказал, что слышал про твои осложнения после родов, спрашивал, нужна ли помощь. Я ему ответил, что всё нормально, сами справляемся. Зачем он лезет вообще?
Он снова поворачивается ко мне, и взгляд его становится ещё холоднее:
— Не хватало только, чтобы он вернулся. Он и так слишком долго мешал нам до свадьбы. Сейчас хотя бы далеко, в своей Москве сидит один. Пусть лучше там и остаётся.
Он резко выходит из комнаты, не оглядываясь и не говоря больше ни слова. Дверь закрывается за ним, и я остаюсь одна. Слова Рамзана тревожат меня сильнее обычного, и теперь мне ещё тяжелее лежать здесь, понимая, что даже упоминание о Касиме так сильно его задевает.
Я закрываю глаза и чувствую, как слёзы снова текут
