же жаждущие одиночества.
Апрель выдался сухим и солнечным, почки лопались, выпуская на волю клейкие сочные листья, голый строгий орех принарядился в серёжки, но, в отличие от берёзы, его игривость казалась неуместной и какой-то неестественной.
Славка разглядывала небо, отпуская по ветру сумбурные мысли, наполнялась насыщенной землянистой свежестью возрождающейся природы. Появившийся на тропинке Джек стал неприятным сюрпризом.
Она резко встала, подняла туфли с засунутыми в них носками и выпрямилась. Сначала хотела убежать, но вместо этого пошла в наступление:
– Зачем ты меня преследуешь?
Джек выглядел напряжённым и очень серьёзным. Дышал тяжело и сжимал пудовые кулаки, будто сдерживался из последних сил. Славка невольно подобралась, готовясь дать отпор. Главное, не подпускать его ближе, убежать она точно сумеет. Он грузный и неповоротливый, сильно поправился, нарастил не только плечи, но и живот.
Джек тряхнул головой, на его лбу выступила пульсирующая рогатая вена, будто он не разговаривать собирался, а забивать быка.
– Я хочу попросить у тебя прощения. – Его миролюбивые слова абсолютно не вязались с откровенной ненавистью во взгляде.
– Что? – Славка растерялась, даже забыла, что хотела убежать.
– Батюшка сказал, что я должен попросить у тебя прощения, иначе буду мучиться всю жизнь и ни одна молитва мне не поможет.
Славка растерялась ещё больше.
– Батюшка? А он не сказал тебе, что насиловать девушек и убивать собак очень плохо?
– Я исповедался и получил прощение.
– У кого?
– У Бога, – он перекрестился, сделал шаг вперед и замер.
Славка выпрямилась. Долго и внимательно разглядывала огромного Джека, похожего на собственного отца и почему-то на Бибигаши. Он выглядел опасным и поверженным, как злющий цербер на цепи. И цепью, судя по всему, стала религия.
Его взгляд полыхал вовсе не стыдом и раскаянием, а сдерживаемым гневом.
– Прости, – он вытолкнул слово с трудом, будто оно весило тонну.
Славка покачала головой.
– Я не хочу тебя прощать.
Джек явно не ожидал, что получит отказ, недоумённо нахмурился, его косой глаз закатился под веко, оставив в глазнице белое яблоко. Он снова приблизился, Славка одновременно отступила на шаг.
– Не ходи за мной. Я же сказала, что не люблю тебя.
Он посмотрел долгим мрачным взглядом и неожиданно признался:
– Я тоже тебя не люблю. Ненавижу. Больше всех на свете ненавижу. Но батюшка сказал, что это грех, и я должен попросить у тебя прощения. Иначе эта ненависть никогда меня не отпустит.
– Ненавидишь? Меня? Это я должна тебя ненавидеть.
– Прости. – Слово упало между ними, примяв траву, непринятое, отвергнутое.
– Иди туда, где тебе обещали прощение, от меня ты его не дождёшься.
Славка развернулась и ушла.
Джек не попытался её догнать и снова поговорить. Сверлил взглядом спину так ощутимо, что она ускорилась и поторопилась вернуться в людную часть парка. А спустя две ночи во сне всплыл Чахаох. Обычно он появлялся безликим неотступным преследователем, впервые возник в новом образе.
Телефон снова завибрировал, в этот раз не сообщением, а входящим звонком. Приехал Рыжик и ждал её у подъезда. В начале весны он приобрёл машину, подержанную, со сломанной задней дверцей и неработающим кондиционером, но зато сам, и жутко гордился покупкой. Андрей Викторович обещал помочь с ремонтом и уже предвкушал мазутное развлечение, сдобренное беседой «за жисть».
Надев тонкое ситцевое платье, Славка насыпала корм Домовому, чмокнула Димона в пушистый лоб и выбежала из квартиры. Лука услужливо распахнул перед ней дверцу, изобразил приглашающий жест.
– Карета подана.
Славка присела в наигранном реверансе.
– Мерси.
Лука уселся на водительское кресло, с нескрываемым наслаждением повернул ключ и прислушался к двигателю с таким задумчивым видом, будто что-то понимал в его урчании. Невольно подражал отцу, знающему десять моторных языков и один мотоциклетный диалект.
– Сначала заедем за игрушками для Тараса. Он уже все шарики потерял и растрепал меховых мышей.
– Где он их только теряет? У тебя же мебели почти нет.
– А вот и есть! Я купил кухонный стол и кровать.
Рыжик теперь постоянно жил в Старолисовской, в Краснодаре бывал набегами, выбирался неохотно только за крупными покупками и чтобы навестить семью. Жил в своём доме, пока ещё полупустом, без внутренних дверей и практически без мебели. Первой оборудовал кухню: накупил посуды, установил духовой шкаф и холодильник. И всё равно на чай чаще всего ходил в соседний дом. Если позволяла погода, чаёвничали прямо на ступеньках, а зимой – у живого огня. В качестве камина в доме всё ещё сохранялась груба, хотя на остальную Солнечную улицу уже давно провели газ.
Славка приезжала или на выходные, или в отпуск. Летом всегда помогала со сбором трав и до сих пор чистила от сорняков ничейные могилки на Старом кладбище.
Зофья не встретила их. Иногда в дни их визитов она бродила в лесу, иногда у реки, бывала и в Абинске, но чаще всего в субботу ждала их с заранее приготовленным бузинным пирогом. Славка вошла во двор, оглядела выставленные на крыльце горшки с пока ещё не цветущей геранью. Из кустов вылез важный индюк и, словно здороваясь, заклекотал. Славка поднялась на нижнюю ступеньку, но войти в дом не успела. Кособокая дверца сарая приоткрылась, и оттуда вышла Зофья.
Она отряхнула руки о передник, аккуратно заправила за уши выбившиеся из причёски пряди.
– Нэпавин моя приехала.
Славка кинулась к ней с объятиями.
– Мама!
Зофья развела руки, ловя Славку на лету, обняла, погладила по голове, чуть отстранившись, расправила сердитую складку между её бровей.
– Расскажешь, что случилось?
Славка даже не удивилась.
– Расскажу.
– Ты с Лукой или с Максимом?
– С Лукой.
– Сходи сейчас на кладбище за лиловой зубянкой. Она уже зацвела. Я пока пирог приготовлю.
– Зубянкой? – уточнила Славка. Насколько она помнила, отвар на её основе успокаивал, а в определённой дозе увеличивал приток молока у кормящих.
– Для Зои. И ей нервы подлечит, и ребёнку. Молоко не пропадёт. Иди.
Стянув ботинки вместе с носками, Славка оставила их на ступеньках и пешком направилась в сторону кладбища. У маслобойни свернула и пошла вдоль Капиляпы, пока не добралась до Третьего моста. Зубянка росла у разрушенной ограды. Как и от поместья, от стены в основном остались белеющие в траве камни, кое-где она сохранилась практически целой и бросала тень на землю за пределами кладбища. Именно там на влажных тенистых островках и росла зубянка. Окутывалась нежными лиловыми соцветиями, колыхалась на ветру и, к сожалению, быстро облетала.
Прежде чем собрать в корзину фиолетовые лепестки, Славка по привычке прошлась по дорожкам кладбища, словно оглядела свои владения. Вон там они когда-то похоронили Урода, от захоронения не осталось и следа, и этот
