Парис
Родитель наш, не только тем блаженством,Которое несет нам красота,Я упоен. Но я еще желаю,Владея ей, лелея и храня,Смыть то пятно, которым на нееЛожится похищенье. И возможно льОтдать ее супругу, если такЖелает город! Это ль не бесчестье,Не злой позор для твоего венца,А для нее – жестокая обида!..Не может быть, чтоб мысль такая вдругВ твоем уме зажглася. Меж слабейшихНайдется вряд ли воин и один,Чтоб острый меч не поднял за Елену.Никто из благородных не найдет,Что посвятить Елене жизнь – паденье,Что умереть бесславно за нее.Наш долг стоять с отвагой неизменнойЗа ту, кому нет равной во вселенной!
Гектор
Я отдаю обоим справедливость –Тебе – Парис, тебе – Троил. Вы обаПрекрасно говорили, но коснулисьВопроса лишь поверхностно. ПодобныВы юношам, которых АристотельСчитает неспособными учитьсяМоральной философии. СкорейВсе ваши рассуждения могли быКровь разжигать, чем отделять во тьмеДобро от зла, от правды ложь; известно,Что месть и сластолюбье глухи больше,Чем скрытая улитка, если речьЗайдет о том, что называют «право».Природа всем права распределила,И ничего нет в мире выше правСупружества… Порою страсти дерзкоЗакон природы нарушают… Дух,Заблудшийся, хотя бы и высокий,Идет ему наперекор… Но естьВо всяком обществе свои законы,Чтобы держать в настойчивой уздеМятежную, безудержную похоть.Елена, – несомненно, по законуЖена царя спартанского, и значитПрава природы и законы мира, –Все требует, чтоб мы вернули мужуЕго жену. Так думает о правеСам Гектор. Но, однако ж, невзираяНа это, братья пылкие мои,Я подаю вам руку: да, ЕленуНеобходимо удержать, – ведь тутЗамешана не наша только честь,Но честь всего народа.
Троил
Да, коснулсяТы именно натянутой струны…Когда бы лишь разгар страстей безумныхНас побуждал, а не стремленье к славе,Я за Елену не дал бы ни каплиТроянской крови. Но она для нас,Достойный Гектор, воплощенье славыИ чести, вдохновенный зовК величию и подвигам. СияньеЕе очей в нас распаляет дух,И гибелью грозит он гордым грекам.Во тьме времен грядущих возвеличитОно нас всех и озарит лучомБессмертной славы.
Гектор
Доблестная ветвьВеликого Приама! Я послалВ стан греческий свой громоносный вызов…Привыкшие к сонливой, праздной лени,Как изумятся греки!.. СторонойУж слышал я, что спит их полководец,А зависть и соперничество тамСвирепствуют… Конец их сладким снам!
Сцена 3
Греческий лагерь, перед палаткой Ахиллеса. Входит Терсит.
Терсит. Что же это такое, Терсит? Ты совсем потерялся в лабиринте твоего гнева! Неужели слон Аякс всегда возьмет верх? Он меня бьет, а я отвечаю насмешками. Нечего сказать, утешение! Было бы гораздо лучше наоборот: я его бью, а он отвечает насмешками. Ну да стой же! я выучусь вызывать дьяволов в качестве сподручных… Только бы выйти из этого гнусного положения, в котором ничего нет, кроме злости. А тут еще Ахилл! Ах уж и ловко же он ведет подкопы. Стены Трои, коль доживем до этого, скорее разрушатся от ветхости, чем от ухищрений этой парочки. (Преклоняя колена.) О великий Олимпа Громовержец, забудь, что ты Юпитер, а ты, Меркурий, простись с жезлом, одухотворенным змеиною мудростью, если вы не отнимете у них ту капельку… менее чем капельку умишка, которым они наделены, при содействии которого, – даже близорукая глупость видит это, – они и муху из сетей не освободят, не разорвав паутины. А потом проклятие и месть всему лагерю! Пусть неаполитанская костоеда пожирает их: не эта ли болезнь бичует тех, кто гоняется за юбками! (Вставая.) Все мои молитвы кончены. Пусть дьявол зависти изречет: аминь! Ну, гей, герой Ахилл! Где ты?
Входит Патрокл.
Патрокл. Кто там? А, любезный Терсит! Иди сюда и заводи руготню.
Терсит. Если бы мне пришла на ум позолоченная медяшка, я бы остался с тобой. Впрочем, беда невелика: останься с самим собою. Пусть обычное проклятие, тяготеющее над людьми, – глупость и безумие, – будут твоим уделом. Да сохранит тебя небо от всякого разумного совета и да не западет тебе в голову ни одна живая мысль! Пусть похотливая кровь твоя до самой смерти управляет тобою, и если та, которая будет обмывать тебя после смерти, скажет, что ты красивый покойник, я поклянусь чем хочешь, что она не завертывала в саван только прокаженных. Аминь. Где Ахилл?
Патрокл. Как, ты стал ханжой? Ты молился?
Терсит. Да, услышь меня Небо!
Входит Ахилл.
Ахилл. Кто здесь?
Патрокл. Терсит, мой господин.
Ахилл. Где? Где? Ага, так ты пришел. Ну-с, мой сыр, моя желудочная настойка – почему тебя не подавали к моему столу? Ну-ка, что такое Агамемнон?
Терсит. Твой командир.
Ахилл. А теперь ты, Патрокл, скажи мне, что такое Ахилл?
Патрокл. Твой господин, Терсит. Теперь скажи на милость, что такое ты сам?
Терсит. Человек, который видит тебя насквозь. А теперь скажи мне, Патрокл, как, по-твоему, кто ты таков?
Патрокл. Если ты так хорошо меня знаешь, – скажи сам.
Ахилл. Ну-ка, скажи, скажи.
Терсит. Я просклоняю весь вопрос. Агамемнон командует Ахиллом; Ахилл – господин надо мною; я тот, кто изучил Патрокла, а Патрокл – дурак.
Патрокл. Ах ты, негодяй!
Терсит. Молчи, дурак, я еще не кончил.
Ахилл. Он на особых правах. Продолжай, Терсит.
Терсит. Агамемнон – дурак, Ахилл – дурак, Терсит – дурак и Патрокл – дурак, как уже было сказано раньше.
Ахилл. Изволь объяснить почему.
Терсит. Агамемнон дурак, потому что вздумал командовать Ахиллом, Ахилл дурак, потому что слушает приказы Агамемнона, Терсит дурак – зачем служит такому дураку? – а Патрокл дурак сам по себе, коренной.
Патрокл. Почему же это я дурак?
Терсит. Спроси об этом Создателя, а с меня достаточно знать, кто ты таков. Смотрите-ка, кто это идет сюда?!
