Шавка нырнула в кусты, лбом в забор и, о счастье, попала в дырку, в десятку!
К вечеру полуживая шавочка добралась до своей подворотни. Родной запах кислой капусты, бензина и курева окончательно привел ее в чувство.
«Там за забором все есть, но чужое, здесь ни хрена, зато все вокруг твое!» — шавка смахнула слезу.
Дворовые собаки валялись в пыли. Увидев шавку, дворняги привстали.
— Что с тобой? — испугалась Хромая. — Глаз заплыл! Весь зад ободрали!
— Заплати, чтоб тебе его так ободрали! — огрызнулась шавка. — В Европе сейчас самый писк — зад стриженый наголо! Сексопыльно! Я тут была в одном месте. Проездом. Доложу вам, вот собаки живут! Из хрусталя жрут паштеты в сметане! Кости сплевывают! Лапы наманикюрены до колен! Все с голой попой! Иначе на улицу не выходи — засмеют! А ты говоришь — зад ободрали! Тайга подзаборная! О чем с вами говорить! — шавка достала из уха окурок. — Полкан, огоньку!
Полкан чиркнул спичкой, табачок разгорался, обдало иностранным дымком.
— Надо же, чего только курют! — вздохнула Хромая.
— Слышь, дай потянуть! — вякнул Полкан.
Шавка подпрыгнула:
— Что за слова! «Дай потянуть!» Охренел, что ли? В Европе вместо «дай» говорят «слышь ты, апорт», понятно?! Апорт!
— Ну ты, дай… — начал Полкан, но поправился. — Пожалуйста, апортье мне потянуть!
— Другой разговор! — шавка кинула остаток окурка.
Полкан затянулся, глаза блаженно полезли на лоб.
— М-да! Это вам не Париж! — шавка тоскливо обвела оставшимся зрячим глазом свой двор, сплюнула выбитый зуб и отвернулась.
— Подумаешь, — вякнул Полкан, — у нас еще все впереди.
И вместе со всеми уставился на ободранный по последнему слову зад шавки с восхищением, словно перед ним было окно в Европу.
— Мужики, летим вечером в сауну! — сказал комарик приятелям.
— Это где же такое? — спросил старый комар.
— Да хорошего лету час! Погреемся, свежей кровушки тяпнем! Полетели!
А сауна, действительно, замечательная. Тепло, тела молодые распаренные, хоботок в кожу входит легко, кровь горячая. С мороза ну просто кайф!
— Вон баба молодая томится! — пискнул молодой. — Смотрите: кровь с молоком!
Угощаю! Кровь мне, молоко вам!
Напились комары до поросячьего визга, жалом в тело не попадают, промахиваются.
Старого комара разморило, крылышки кинул, осоловел:
— Мужики, а сколько тут градусов? При какой температуре гуляем?
Молодой комар боком взлетел к потному градуснику:
— Фу! Сто шесть! Я же говорил: отличная банька!
— Как сто шесть?! — встрепенулся старый комар. — Я сам читал: при температуре выше ста комар гибнет! — он попытался взлететь, но подергался и затих.
Молодой комар спросил у второго:
— А чего старый гикнулся?
— Он читал: если больше ста градусов — комар дохнет! Выходит, он все сделал правильно, по науке!
— А ты про такое читал?
— Нет.
— Слава богу, неграмотные!
Так что знание — страшная сила, незнание — божий дар!
Каждое утро с гор спускался огромный орел и клевал печень прикованного к скале Прометея. Изо дня в день. Из века в век. Сначала было мучительно больно. Но постепенно боль притупилась. Тяжело первые сто лет, а потом не обращаешь внимания, пусть что хотят, то и делают с печенью. Прометей дремал, редко вскрикивая.
Однажды солнце поднялось в зенит, а орла все еще не было. Прометей проснулся оттого, что его не клевали. Он разлепил глаза и зажмурился от яркого света. Когда глаза привыкли к солнцу, он наклонил голову и посмотрел на свою истерзанную печень.
— Боже, моя печень! — закричал Прометей и впервые заплакал. Печени не было.
Печень кончилась. Так вот почему не прилетел орел! Прометей, как личность, больше не был ему интересен.
Видал псину? Глаз не сводит. Команду ждет. Двухгодовалым взял. А собаке два года, в пересчете на человечий, четырнадцать лет. Погоди, дверь закрою, при нем не хочу, не простит. Ну вот… Чему его учили хозяева, не знаю, но достался мне чистый мерзавец. Такого и гестапо не обломает. После двух месяцев драк, скандалов и поножевщины я его раскусил. Смысл его жизни, призвание — делать назло! Хочешь, чтобы он сделал то, что тебе надо, дай команду как делать не надо! Во, слышь, за дверью скребется, подслушивает, сукин сын! Счас его позову.
— Пошел вон! Слышь? Башкой бьется, хочет войти. Потому что «пошел вон» значит «иди сюда»! Пошел вон! Сейчас или дверь разнесет или там в окно выбросится, в это окно впрыгнет!
Ну, что я тебе говорил! А ведь живет на пятом этаже! Когда назло — силы утраиваются!
«Не смей приносить газету!» Пожалуйста! Еще раз так заваришь кофе, убью!
Ну, как тебе кофе? Не по-турецки, а по-собачьи! Ум, помноженный на вредность — эффект потрясающий. Но формулируй четко наоборот. Программу даешь как компьютеру. Все равно выходит-то по-моему. Но ему главное, что он мне насолил!
И оба довольны.
Когда ухожу из дома, дверь можно не запирать. Говорю ему: «Если взломают дверь, это гости, подай тапочки, поиграй!» Все! Разорвет!
А чтобы самому попасть в дом, что надо сказать в замочную скважину? «Свои»?
Ребенок. Да он тебя расчленит. «Свой». Я вот что говорю как пароль: «Слышь ты, гад, только рявкни! Воры пришли, хозяина резать будем!» Открываю дверь — ножик выносит, хвостом виляет.
Так что, с любой живностью общий язык найти можно.
А ты с бабой своей поладить не можешь!
Они глаз не могли оторвать друг от друга. Для них не существовало ни деревьев, ни солнца, ни травы — весь мир сосредоточился в зрачках.
Словно завороженные, сидели они друг против друга час, два, три… Они не знали сколько. Время остановилось.
Первым не выдержал кролик. Как каратист крикнул «и-ех!» и пулей влетел в раскрытую пасть удава.
Как можно так жить?! Темень! Глушь! Вы же ничего не видите! Хватит! Лично я улетаю! Туда, где жизнь! Туда, где свет!
И мотылек полетел на мерцающее за ветвями пламя свечи.
Паук целыми днями ткал паутину. «Брось, старик, отдохни! Сегодня же воскресенье!» — говорили ему.
— Не могу! — не оборачиваясь, отвечал паук. — Ведь я не для себя — для мух!
Высоко в небе парил орел, сжимая в когтях человеческую фигурку.
— Пусти меня! Пусти! — стонал человек.
Орел сжалился и разжал когти.
Дедуля был старенький, но попивающий. Врачи запретили, но умудрялся и как ребенок шел на всякие хитрости.
Пришли в гости. Накрыли на кухне, пироги, чай, а он по квартире ходит, принюхивается и видит в буфете графинчик с прозрачным. Либо водка, либо того интереснее — спирт. Выпить хочется, а не угощают.
Дед по комнате ходит и как бывший краснодеревщик по мебели пальцем щелкает и бормочет: «Дуб или фанера? Или ясень-таки?» И под этот стук графинчик достает, озирается, а свободной рукой по буфету стучит для маскировки исправно: «Дуб?
Или фанера? Нет, вроде дуб.»
Из горла как хватанул глоточек. И задохся.
А на кухне слышим: «Фу ты! Фанера! А я думал: дуб! Ух, фанера крепкая! Хоть бы предупредили!»
Все можно пережить, кроме старости. Глядя на желтеющее отражение в зеркале, переживаешь, психуешь. А психуя, стареешь. Старея, психуешь. Замкнутый круг превращается в прямоугольник, а тот в свою очередь, в гроб. Хотя, казалось бы, старость — это естественно! Согласитесь: ребенок, появившись на свет, тотчас начинает стареть, держась за родительский пальчик, делает первые шажки по дороге на кладбище. Разве не так? Беда в том, что старость, как любая болезнь, вечно не во время.
Рассмотрим симптомы. Как обычно, взлетел без лифта на девятый этаж — вдруг ноженьки раз, и подкосились. На банкете привычно тяпнул фужер — очнулся в больнице! Племянника пять раз вверх подбросил, четыре раза поймал. В глазах потемнело, в мозгу молния! Хотите того или нет — началось знакомство с внутренними органами. Оказывается, они у вас есть! При ближайшем знакомстве, почки, печень, сердце, желудок — препротивные органы!
Недавно мог любую раздеть, если не руками — глазами троих разом, запросто! А тут на тебе — глаза выше коленок нет сил поднять, даже мини-юбочку не осилить.
Невольно начинаете обходить зеркала. По латыни диагноз — зеркалобоязнь. Вчера еще после ночи с женщиной — на щеках румянец! И вдруг по утренним складкам лица можно вычислить то, что вам снилось. С каждым днем кожи становится все больше и больше. Или вас все меньше и меньше.
Как же бороться с неожиданной старостью? Люди пытаются натянуть кожу, стянув попку и личико, вставить новые зубы, глаза, волосы, сесть на диету, во всем себе отказать. В итоге продлевают мучения старости, а финал, царствие вам небесное, одинаковый.
