Антология - Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в.

          Юпитер в золотом дожде явился,
Когда желал в любовь красавицу склонить.
В сем виде женщинам он столько полюбился,
Что золото теперь привыкли богом чтить.

Надгробописец Клим надгробиями жил,
Надгробие себе без платы заслужил.

Прохожий, здесь лежит Хантошкин — наш Орфей;
Дивиться нечему, — у смерти нет ушей.

Поэт, который век с Пегасом обходился
И в рифмах возглашал земель дальнейших весть,
Сорокалетний, он, желав на лошадь сесть,
Садясь, не совладал и — до смерти убился.

Дамон всё на весах злословия измерил:
Он добродетель, честь и разум клеветал;
На бога лишь хулы затем не соплетал,
Что он не знал его и бытию не верил.

Лука с Хавроньею лишь только в брак вступил,
В минуту зачал жить огромно и богато;
Везде блестит сребро, жемчуг, алмазы, злато;
Рог изобилия он с нею получил.

К сему надгробию не надобны предлоги:
Здесь тот опочиет, кем опочили многи.

Начальник Взяткобрач отставку получил
И скоро с деньгами в столицу прикатил,
И где чрез полгода приезжего встречает,
Он говорит: «У вас, чай, тужат обо мне?»
          — «Губерния, — приезжий отвечает,—
По милости твоей вся плачет и рыдает!»

Нарцизовой красы историю слыхали?
Узря себя в водах, в восторге умер он.
Ты в воды не смотрись! Тебе другой закон:
                Ты можешь умереть с печали.

                    Рифмушкин говорит:
                  «Я славою не сыт;
Собранье полное стихов моих представлю,
По смерти я себя превозносить заставлю,
Изданье полное — прямой венец труда!
                              Нет нужды в справке,
Остаться я хочу, остаться навсегда…»
Приятель возразил: «У Глазунова в лавке».

Нельзя о новости стерпеть твоих мне врак.
                             Узнай в моем ответе,
          Что нового нет ничего на свете,
          Не новое и то, что ты дурак.

Клим, сидя в уголку, в беспечности своей
Давно покинул свет, и дом ему — могила.
Диковинка, что смерть его не позабыла;
Божусь, что никогда не думал он об ней.

Едва тебя узрел — почувствовал любовь,
Восхитили меня прекраснейшие взоры;
Я, Дафна, лишь твои услышал разговоры,—
Моя замерзла вмиг пылающая кровь.

Ты хочешь, чтобы я о Присняке тужил
И смертию его безмерно огорчался,—
Ну, что ж. Присняк наш жил;
Присняк скончался.

Вольтер и от врагов не зрел столь мщенья злого,
Какое чувствует теперь от Шаховского.
Трагедия его совсем, совсем не та…
Что вышло из нее? — Прямая сирота.

«Женися!» — «Не хочу, мне воли нет дороже».
— «Невесту б я тебе сыскал». — «Избави боже!»
— «Постой, авось либо полюбится». — «Пустяк!»
— «Пятнадцать лет». — «Ну, что ж?» — «Умна».—
                                                      «Тем больше врак».
— «Скромна». — «Не верь!» — «Собой прекрасна».—
                                                                   «Лбу опасна».
— «Породы знатной». — «Спесь!» — «И как мила!» —
                                                             «Ужасно!»
— «С талантами». — «На них-то глядя и взбешусь».
— «Сто тысяч деньгами за ней». — «Изволь, женюсь».

Все лица в «Мельнике» мне кажутся на стать.
Один лишь мерин в нем немножечко негоден,
Однако же и тот с натурой был бы сходен,
Когда бы автор сам взялся его играть.

Московской публике Мирон служить хотел
И «Заблуждение минутно» перевел.
                  Зато ему во награжденье,
Что переводами нас хочет веселить,
Осталося о том создателя просить,
            Чтоб было то минутно заблужденье.

Лежащий здесь Дамон, играв в волан, вспотел
                        И столько запыхался,
Что книгой кровь свою спокоити хотел,
Но, Адельсона взяв, страницу лишь прочел —
Застыла кровь, и он простудою скончался.

                       История вещает,
            Что Тит утехой римлян был.
Быть может, но теперь он свойство пременил,
И всё веселие, что римлянам дарил,
            Он здесь на русских вымещает.

Не попусту Волтер монахов ненавидел,
Недаром лил на них ток гнева своего,
Он в жизни, верно, то с досадою предвидел,
Что их воспитанник переведет его.

Здесь всадник погребен, что целый век трудился,
Крылатого коня смиря, хвалу обресть;
Но в сорок лет, хотя на лошадь мелку сесть,
Садясь, не совладел и до смерти убился.

Что честность иногда бывает бесполезна,
То Велизария являет участь слезна.
Однако же из всех его разивших бед
Лютейшая — что он Безуменным воспет.

Заграбин в воровстве хотя явился грешен,
Однако же еще доселе не повешен.
           Да чем же он от петли избежал?
Тем самым, что не рубль, а тысячу украл.

Попам заграждена всегда во ад дорога —
Боятся дьяволы великих их затей
И мнят: когда в живых они едали бога,
То здесь не мудрено поесть им всех чертей.