Антология - Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в.

Ты спрашиваешь, как от Клита отвязаться,
                 Чтоб ввек с ним больше не видаться?
                 Я научу тебя тому:
Не нужно для сего браниться с ним, ни драться.
                              Дай рубль взаймы ему.

Ты знаешь всё, мой друг, но кроме одного,
А именно, что ты не знаешь ничего.

«Гей, сторож, брат, скажи, чтоб здесь
                                              потише были! —
                 Кричал в присутствии судья.—
                 Мы десять дел уже решили,
Но не слыхал из них еще ни слова я».

Как Злобин каменной болезнью захворал,
Причины оному никто не понимал.
Мне ж показалося не чудно то нимало:
Знать, сердце Злобина в пузырь к нему ниспало.

Однажды барыня спросила Астроло́га:
«Пожалуй, дедушка, скажи мне, ради бога,
            Иметь я буду ли детей?»
А тот, поворожив, ответ такой дал ей,
           Что будут у нее их трое.
Тут муж, услышавши решение такое,
Спросил, худого быть в вопросе том не мня:
          «А сколько будет у меня?»

           Клеон — предобрый человек:
Не делал никому он зла во весь свой век;
Он даже и во сне добром лишь только бредил;
     Итак, не зная за собой грехов,
По смерти, верно бы, он рай себе наследил,
           Когда бы не писал стихов.

Битобе славную поэму сочинил[50],
И всех читателей он ею прослезил.
А ты, Глупонов, нам в пять пуд поэму сбрякал,
Но от твоей один лишь только Ценсор плакал.

Карп каялся попу, что бил свою жену.
«А часто ли, мой сын?» — спросил его священник.
«Не редко: всякий день» — «Как? Всякий день,
                                                             мошенник!
За это я тебя навеки прокляну».
— «Помилуй, батюшка. Я всем тебе клянуся,
Что, если эту мне отпустишь ты вину,
С женой в последний раз я завтра подеруся».

Случилось Скрягину на проповеди быть.
Подействовала в нем святая благостыня;
Кричит наш Скрягин: «Как изящна милостыня!
И я с сего часа́ пойду ее — просить».

                           Клит, ехавши в театр,
Так кучеру кричал: «Потише, Сосипатр!
Ведь нас с тобой в тюрьму посадят, либо в яму,
Коль, по несчастию, кого задавишь ты».
А тот ему в ответ: «Не бойтесь тесноты.
Севодни, кажется, играют вашу драму».

Охотник Клит стихи чужие поправлять
                              И также прозу;
Но, право, чем сие он может оправдать?
Он колдуном себя желает показать,
                 В крапиву превращая розу.

                    Клав, борзый наш поэт,
Одною славою питается шесть лет:
Так мудрено ли же, что худ он, как скелет?

«В природе смерти нет!» — так Гердер говорит.
Но мнения сего он, верно б, не держался,
                   Когда с Глупоном бы спознался,
Который хоть кого в минуту уморит.

Блажен, кому всегда печаль и скука чужды;
Блажен, кто не имел в родных ни разу нужды;
Блажен, кто не роптал вовеки на судьбу;
Блажен, равняющий с Расином К<оцебу>;
Сто крат блаженна та судебная Палата,
Котора трезвыми подьячими богата;
Блажен, кто не имел, однако ж, с ними дел;
Блажен, кто от стихов своих разбогател;
Блажен, кто верную любовницу имеет;
Блажен, кто Кантовы писанья разумеет;
Блажен ревнивый муж, проживший без рогов;
Блажен, кто, дослужась до старших генералов,
Ни разу не видал ни пушек, ни врагов;
Блажен, кто не бывал издателем журналов;
Но тот блаженнее едва ль не всех святых,
Кто не читал поэм и драм, Клеон, твоих!

               Самошка мельник здесь зарыт,
Который ветром лишь во весь свой век был сыт;
Но мало ли людей такую ж пищу ели,
                Хотя и мельниц не имели?

Примеру следуя ученого народа,
Клеон спешит свои творенья в свет издать.
                      Что ж против этого сказать?
Приятно в кучку всех детей своих сбирать,
Приятно с милою семьею обитать;
Но, по несчастию, в семье не без урода!

                  Тафты, атласы и перкали,
Алмазы, жемчуги и кашемирски шали,
Линоны, кружева, батисты, тарлатан,
Да фунтов несколько притом белил, румян,
В карете а́глинской двухтысячной катают
И модной дамою сей сверток величают.

                      Приемы их довольно грубы:
             Они стараются чужие зубы
                      Как можно чаще вырывать,
Чтобы своим зубам доставить что жевать.

Леандр, наш стиходей, на Пиндара походит
                      Не слога красотой,
                      Не мыслей высотой,
                 Но особливостью лишь той,
Что так же, как и тот, не вверх ногами ходит.

                    Когда смеются над тобой,
                    Ты говоришь, приятель мой,
                    Что сам над теми ты смеешься.
Ах, как мне жаль тебя! Ты, верно, надорвешься.

                  Комедией своей Клеон
                  Всех нас заставил горько плакать.
                  За это гневается он:
Шумит, ворчит, но что пустое, брат, калякать,
                  Не лучше ль нас простить, —
Мы пред тобой в вине смиренно признаемся.
Теперь трагедию ты должен сочинить,
И верь, что мы в твою угодность посмеемся.

Дамон, вчера женясь, клялся жену любить
И ей не временно, а вечно верным быть.
Он клятву данную исполнит в самом деле,
Коль вечность кончится на будущей неделе.