Антология - Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в.

Дамон, вчера женясь, клялся жену любить
И ей не временно, а вечно верным быть.
Он клятву данную исполнит в самом деле,
Коль вечность кончится на будущей неделе.

Под камнем этим муж столь дивный положен,
Что в жизни от троих рога носил он жен.
Он, видно, под таким созвездием родился,
Что было б то ж, хотя б в четвертый раз женился.

Войны иль миру мне просить, то всё равно:
Мне милостивы Марс и Венус уж давно.

То недивно, что, влюбяся, умный будет дураком,
Коль Юпитер, бывши богом, для Европы стал
                                                                         быком.

«Почто ты Ма́зона[51], мой друг, не прочитаешь?»
— «Какая польза в том?» — «Ты сам себя
                                                                 узнаешь».
                     — «А ты его читал?»
— «Два раза». — «Хорошо ж, что я не начинал».

                        «Кто хочет, тот несчастья трусь! —
Философ говорил. — Ко отвращенью бедства
                              Я знаю верны средства:
                       Я в добродетель облекусь».
               — «Ну, подлинно! — сказал невежда. —
                      Вот сама легкая одежда».

                   «Он врал — теперь не врет».
Вот эпитафия, когда Бурун умрет.

Мне лекарь говорил: «Нет, ни один больной
Не скажет обо мне, что не доволен мной!»
«Конечно, — думал я, — никто того не скажет:
                    Смерть всякому язык привяжет».

О Бардус[52], не глуши своим нас лирным звоном;
Молвь просто: человек… смесь Бардуса
                                                                       с Невтоном.

Коль разум чтить должны мы в образе Шатрова,
Нас, боже, упаси от разума такова.

«Завидна, — я сказал, — Терситова судьбина:
Чин знатный и, что год, то дочь ему иль сына!»
— «Да, он не без друзей, — ответствовали мне, —
                           И при дворе и при жене».

                                 Покорствуя судеб уставу,
Здесь некто положил отцовский шлем с пером,
Меч предков, их любовь к отечеству и славу,
А сам — на козлы сел и хлопает бичом.

Парис и Марс — о том ни слова, —
И Адонис, когда хотел,
Меня видали без покрова;
Но как увидел Праксител?

В надежде будущих талантов
И вечных за стихи наград,
Родитель спит здесь фолиантов,
                   Умерший… после чад.

«Ну, видел спуск я трех шаров!»
— «Что ж было?» — «Вздулись и упали
Все в сторону — и проскакали
Куракин, Зубов и Орлов».

Стреляй, о милый враг, в два сердца, не в одно;
А иначе навек несчастливо оно.

Один предобрый муж имел обыкновенье,
Вставая ото сна и отходя ко сну,
               Такое приносить моленье:
«Хранитель ангел мой! Спаси мою жену!
               Не дай упасть ей в искушенье!
А ежели уж я… не дай про то мне знать!
А если знаю я, то дай мне не видать!
А если вижу я, даруй ты мне терпенье!»

«Я разорился от воров!»
— «Жалею о твоем я горе».
— «Украли пук моих стихов!»
            — «Жалею я об воре».

«Увы, — Дамон кричит, — мне Нина неверна!
Лукавый пол, твой дар лишь только лицемерить!
Давно ли мужем мне своим клялась она?..»
              — «И мужем?.. Можно ль не поверить!»

Здесь бригадир лежит, умерший в поздних летах.
               Вот жребий наш каков!
Живи, живи, умри — и только что в газетах
              Осталось: выехал в Ростов.

         Поэт Оргон, хваля жену не в меру,
В стихах своих ее с Венерою сравнял.
Без умысла жене он сделал мадригал
          И эпиграмму на Венеру!

Прохожий, стой! Во фрунт! Скинь шляпу и читай:
«Я воин, грамоты не знал за недосугом.
                Направо кру́гом!
                           Ступай!»

Прохожий, пусть тебе напомнит этот стих,
              Что всё на час под небесами:
Поутру плакали о смерти мы других,
             А к вечеру скончались сами.

Как этот год у нас журналами богат!
И «Вестник от карел», и «Просвещенья сват»,
«Аврора» и «Курьер московский» — не Европы,
И грузный «Корифей» — дорожник на Парнас…
             <Какой запас для …>
             Какой для чтения запас!

Не понимаю я, откуда мысль пришла
Клеону приписать Фуфоновой «Цирцею»?
                  Цирцея хитростью своею
Героев полк в зверей оборотить могла,
А эта — мужа лишь, да и того в козла!

Нахальство, Аристарх, таланту не замена,
Я буду всё поэт, тебе наперекор!
А ты — останешься всё тот же крохобор,
Плюгавый выползок из <гузна> Дефонтена.

               О, тяжкой жизни договор!
О дщерь полубогов! Нет и тебе свободы!
Едва родилась ты, что твой встречает взор?
                Свивальники, сироп и оды!