хотели тянуть буксиром.
— Почему ты так думаешь? — заинтересовался Богданов.
— Для «Коммуны» он слишком тяжелый. Спасательный корабль. Ты, кстати, видел ее? «Коммуну»? Сама по себе конструкция уникальная. Это, по сути, катамаран с арками, к которым крепятся тросы. И корабль поднимается. Но линкор слишком тяжелый для нее.
— А я слышал, что она может поднимать подводные лодки.
Богданов продолжал усиленно делать вид, что не разбирается в кораблях, хотя это уже начинало ему немного надоедать. Но задание есть задание. В то же время грустно, когда рядом есть человек, с которым нельзя обсудить любимую тему. Но, может быть, потом…
— Может, но маленькие. А если тянуть буксиром, то линкор просто разломится. Очень грамотно или он затонул, или его взорвали. Пополам.
Татьяна, кажется, не спала все то время, что они были в Севастополе. Богданов обратил внимание на то, что, пока девушка эмоционально рассказывала, как можно спасти «Новороссийск» с помощью «Коммуны», или, вернее, почему нельзя его спасать с ее помощью, к их беседе прислушивался один из членов группы итальянской комиссии.
— Простите, — обратился он через переводчицу к Татьяне. — Меня зовут Колумб, и я инженер, я плохо понял, о чем вы говорили, но кажется, что про «Коммуну», так? Это же уникальное спасательное судно, аналогов которому нет, точнее, есть, но с меньшим количеством арок. Может быть, его использовать? «Чезаре» же можно поднять. Я бы так хотел увидеть этот корабль!..
Богданов тихонько отошел и стал наблюдать. Татьяна начала объяснять, почему нельзя действовать с помощью «Коммуны», и тут разгорелся настоящий спор, к которому подключилась вся итальянская делегация. Они спорили, размахивали руками и уже начинали переходить на угрозы, что напишут товарищу Хрущеву, что им мешают спасать их корабль.
— Спешу напомнить, товарищи, что это наш корабль, и, если ответственные за его спасение считают, что нельзя поднимать «Новороссийск» с помощью «Коммуны», я склонен им доверять.
Пахоменко подошел неслышно, плавной кошачьей походкой. На самом деле, теперь главком Черноморским флотом присутствовал в штабе почти все время: он ходил от стола к столу, проверял, как идет работа, и сам почти каждые три часа выходил на катере в море, к месту гибели корабля. Было видно, что главком искренне переживает о судьбе моряков. Богданов краем уха слышал, как он горячо спорил с кем-то и, когда ему стали говорить, что корабль придется резать и тогда он будет уже непригоден к дальнейшему использованию, Пахоменко стукнул кулаком по столу и сказал, что, если нужно, если это даст шанс спасти хоть кого-то, линкор могут хоть в лапшу распилить. При этом пока что главком так и не сделал никаких официальных заявлений, хотя уже несколько раз говорил, что обязательно соберет обе делегации у себя в кабинете, но пока не до собраний. Никто не задавал ему лишних вопросов и не напрашивался на аудиенцию, все видели, что шансов спасти команду линкора с каждым часом все меньше. И это было как… Как внутренний метроном. Богданов тоже попал под влияние этой общей нервозности и ловил себя на том, что тоже слышит внутренний обратный отсчет. Вячеслав понимал, что он не может спасти тех, кто гибнет вместе с кораблем. Его дело — найти виноватых, сделать так, чтобы больше никто не пострадал, и защитить тех, кого можно защитить. В общем, просто выполнить задание. Но все вокруг давило, буквально размазывало. Ему приходилось каждую минуту напоминать себе о том, что задание нужно выполнить, а не просто бежать сломя голову к набережной, проситься на любой вспомогательный корабль и предлагать свою помощь. И, судя по всему, так думали практически все, кто находился сейчас в штабе.
Хотя нет. Скорее всего, есть те, кто думал обратное.
Богданов сосредоточился на этой мысли. Он заставил себя размышлять о том, что сейчас в этом помещении могут находиться те, кто причастен к гибели «Новороссийска». Кто-то, кто делает вид, что пытается помочь, что прибыл по делу и даже точно так же, как и они все, страдает. Может быть, этот кто-то уже несколько раз погружался, может быть, он или она строит планы вместе со всеми. Или следит.
Подействовало. Волна ненависти к подрывникам накрыла Вячеслава с такой силой, словно он с разбегу в жаркий день нырнул в ледяную воду. Отлично. Надо почаще себе напоминать о том, что он сюда не барабульку есть приехал. И не руки заламывать, глядя в отчаянии на темные воды моря. У него есть дело.
Вячеслав понял, что ему приходится одновременно следить даже не за двумя группами, а за тремя. И от этого у него вот-вот разовьется если не косоглазие, то что-то очень похожее на него, поэтому он сказал, что ему нужно в штаб, а сам добежал до госпиталя. Там, у ворот, он должен был встретиться с Геной. Параллельно он дал задание Кузнецову: как угодно, но попытаться найти Ильясова. Это было похоже на попытку отыскать иголку в стоге сена. Потому что, как оказалось, его никто не видел. Вообще никто. Все слышали, что да, был такой, но где…
— Фрукты, прости, что успел достать по пути, — развел руками Богданов.
Рябов заглянул в сумку и хмыкнул: там лежали две бутылки кефира, булка белого хлеба и груша.
— Сойдет. С тобой тут кое-кто поговорить хочет, пойдем.
Он провел Богданова за собой; там, в беседке, их дожидался тот самый старый матрос, который утверждал, что в трюм кто-то стучал снаружи.
— Тут такое дело, командир, только имей в виду, если вдруг врач какой будет спрашивать, я от всего отопрусь, не нужно мне всех этих освидетельствований, я уже имею пару грешков.
— Ничего не слышал, разговариваем неофициально, — согласился Богданов, потом кинул взгляд на Рябова, и тот еле заметно кивнул. — Товарищ сказал мне, что тебе есть о чем рассказать.
— У нас со вчерашнего дня тут дела странные творятся в госпитале. Один матрос пропал, парень, Славка, просто исчез. Еще двое наших, с «Новороссийска», два часа назад внезапно умерли. Шепот стал ходить. Моряки народ суеверный, сам знаешь, говорят… Ты не думай только, что я совсем уже с ума сошел.
— Рассказывай, а сошел ты с ума или нет, разберемся, — предложил Богданов, намеренно делая свою речь немного грубее. Пусть старик думает, что он из органов. А каких именно, уточнять не будем. — История такая тут… Ну, в общем, говорят, что умер один матрос. Вот правда, умер. Поклялся бы товарищем Сталиным, но грех это.
От того, как лихо смешалась религия и путь партии в речи старика, Рябов и Богданов мысленно фыркнули
