полосы, становилось ясно, что характер у неё совсем другой.
В воздухе разница стала ещё заметнее.
По сравнению с «Кёртисом» он был легче на ручке и быстрее реагировал на движения. Американец был послушным и честным самолётом, но в нём чувствовалась некоторая тяжеловатость. «Спит» же перекладывался с крыла на крыло почти мгновенно. На вираже казалось, что он словно провоцирует пилота — заставляет тянуть ручку и входить в поворот ещё резче. В этой лёгкости было что-то немного нервное, но очень приятное.
С французским «Девуатином» сравнение было сложнее. Они были похожи. Тот тоже был быстрым, чистым по аэродинамике и очень приятным в полёте. Но у «Спита» ощущалась другая вещь — удивительная плавность. Самолёт словно скользил в воздухе, как хорошо отточенный нож.
Даже звук был другим, при одинаковых двигателях. В «Харрикейне» из-за толстого крыла и всей его крепкой конструкции чувствовались тяжёлая тряска и гул, будто летишь внутри большого железного барабана. У «Спитфайра» воздух звучал иначе. Ветер пел совсем другую песню — не басовитую, как на «Харрикейне», а высокую, почти свистящую.
И ещё одна мелочь сразу бросалась в глаза. В «Спите» оглядываться назад было заметно удобнее. Кабина была меньше, фонарь не имел такого количества переплётов, и за спиной не торчали такие высокие борта, как у «Харрикейна». Для истребителя это значило многое.
«Спит» был лёгким и изящным самолётом, но крыло у него оказалось тонким и очень чистым по аэродинамике. Это давало отличную скорость, зато на малом газу машина планировала заметно жёстче, чем «Харрикейн». Тот можно было почти по-тракторному протянуть к земле и спокойно плюхнуть на полосу. «Спитфайр» такого обращения не любил — садиться приходилось, держа скорость до самого выравнивания.
Кабина тоже сразу напоминала о британских привычках. Всё было подогнано аккуратно и плотно, но сидеть приходилось буквально как в хорошо сшитом, хотя и тесноватом костюме. Лёха про себя назвал это «английским покроем»: всё на месте, всё удобно, только развернуться особо негде.
В манёвре «Спитфайр» был великолепен, но эта же лёгкость иногда играла свою шутку. Самолёт реагировал на ручку мгновенно, почти нервно, и при прицеливании иногда казалось, что малейшее движение пальцев уже сдвигает линию огня. «Харрикейн» в этом смысле держался спокойнее и ровнее, тогда как «Спит» требовал более точного пилотирования.
Лёха сделал круг, попробовал несколько виражей, аккуратно покачал самолёт с крыла на крыло и поймал себя на простой мысли.
Летать на этой машине в общем-то было приятно.
Глава 8
Метод Кокса
Начало июня 1940 года. Центральная школа лётного состава. Аэродром Апавон. Уилтшир.
С самого утра их загнали в класс, где пехотный капитан долго и обстоятельно объяснял, как следует выживать в тылу у немцев. Он приводил множество полезных советов, среди которых встречались и вполне разумные — например, не носить свою форму, не разговаривать с местными жителями и по возможности не попадаться немцам на глаза.
К концу лекции Лёха заметил, что самый надёжный способ выполнить все эти инструкции — вообще не пользоваться парашютом.
В ответ ему прочитали холодную нотацию. Смысл её сводился к тому, что если бы он действительно оказался в такой ситуации, то слушал бы внимательно и запоминал, а не умничал бы со своими шуточками. Под конец капитан язвительно спросил:
— А вы, курсант, вообще когда-нибудь прыгали с парашютом?
— Случалось, — честно ответил Лёха. — Пару раз уж точно.
Капитан заметно оживился.
— Вот как. И как же вы в таком случае выживали в тылу у немцев? Как же вы вернулись?
— Ну как… — пожал плечами Лёха. — Уехал от немцев на мотоцикле.
В классе сразу стало тихо.
Капитан удивлённо уставился на нашего героя, словно проверяя, не ослышался ли.
— Один?
— Нет, ну что вы, — искренне удивился Лёха. — Я не мог бросить американскую журналистку. Очень красивая девушка, знаете ли. Она отлично сидела вторым номером на моце, когда мы удирали от немецкого броневика и даже палила куда-то из автомата.
На задней парте кто-то тихо хрюкнул, пытаясь удержать смех.
Капитан посмотрел на него так, как обычно смотрят на человека, который либо врёт без всякого стыда, либо обладает исключительно буйным воображением.
— Я понимаю, — сказал он наконец с ледяной вежливостью. — Значит, вы, лейтенант, выпрыгнули с парашютом, вас встретила американская журналистка на мотоцикле и с автоматом, и вы благополучно вернулись обратно.
Он сделал небольшую паузу, не давая Лёхе ответить.
— Великолепно. Я полагаю, вы также освободили по дороге десяток французских деревень?
Лёха чуть подумал.
— Нет, сэр. Врать не буду, с деревнями не задалось.
В классе снова кто-то закашлялся.
Капитан вздохнул.
— Курсант… — произнёс он демонстративно устало. — Предоставите конспект к концу занятия.
Лёха развёл руками. Писать он ещё даже не начал.
Лекция оказалась последней перед ужином, и к концу часа у всех уже слегка мутилось в голове от количества советов, как именно следует выживать в тылу у немцев. Когда капитан наконец закончил, курсантов — все двенадцать человек — построили на плацу. Рядом с инструктором стоял один из заместителей начальника лётной школы с выражением лица человека, который приготовил небольшую неприятность и теперь собирается её торжественно объявить.
— Господа, — сказал он, — сейчас у вас будет небольшой тест по выживанию.
Лётчики удивлённо переглянулись.
— Вместо ужина сейчас вас погрузят в грузовик и отвезут в холмы Крэнборн-Чейз. Там вас высадят поодиночке, в разных местах. Ни карт, ни компасов, ни еды. Ваша задача — прожить сутки и вернуться на аэродром своими силами.
Он сделал паузу.
— На вас будут охотиться местная полиция, лесники и вообще все жители округа. Им обещано небольшое вознаграждение за каждого пойманного лётчика.
На плацу разлилась гробовая тишина.
— Единственное ограничение — никаких преступлений. Вопросы?
Ответом было мрачное молчание.
— Ах да, ещё одна деталь, — добавил зам начальника школы, словно только что вспомнил. — Рота гренадёров, которым курсант Кокс недавно отдавил яйца, тоже изъявила желание принять участие в поисках. Я слышал, даже с собаками. Понимаю, они иногда бывают несколько грубоваты, так что постарайтесь не позволять им наглеть.
Он развернулся и ушёл.
— Всё из-за тебя, — мрачно сказал Пит.
— Что? Из-за меня? — Кокс развёл руками и сделал лицо потрясённой невинности. — Честно, я вообще ничего не сделал этим поганым обезьянам.
Он выглядел как порочный школьник, которого только что несправедливо обвинили в подсматривании в женской раздевалке.
