и воображение оперативника с готовностью начало подсовывать картинки этого самого разного – притом достаточно волнительные. – Беседовали о театре. О кино, о котором я мечтаю.
– Что потом? – недовольный своей секундной слабостью, пусть и только в думах, буркнул Дядя Степа.
– А потом кончилось спиртное. И…
– Ну не затягивай паузу, голубушка, – проворковал Дядя Степа. – Руби правду-матку.
– Он начал трезветь. Трезветь и злиться. Понял, что выпить больше нечего и в окрестностях взять негде. Обругал меня. Обозвал падшей женщиной. И уехал в Москву.
Дядя Степа хихикнул, но тут же вернул на лицо сочувствующее выражение.
– Это было некультурно, – произнес он. – А вообще что говорил, рассказывал? О тревогах, о неприятных событиях? О людях?
– Как трезветь начал, то стал пороть такую чушь. Я уж перепугалась, что это опять она.
– Кто? Соперница? – хмыкнул Дядя Степа.
– Она. Белая горячка. В прошлый раз тоже так начиналась. Многие не знают, что она приходит всегда неожиданно. Притом не когда человек пьяный, а когда трезвеет.
– Ты его прошлый приступ тоже видела? – удивился Дядя Степа.
– Видела. В прошлый раз сама ему скорую вызывала.
– Роковая женщина. Магнитом притягиваешь мужчин и белочек.
– Уж какая есть! Многие завидуют!
– Золотко, ты прекрасна, спору нет. Но что такое молол Басин? Вспоминай подробно. С деталями.
– Да обычный его бессвязный бред. Какие-то враги. Он все видит и знает… И еще бурчал – тетрадь. Тетрадь. Тетрадь, – драматично произнесла она, будто готовилась к роли – так «три карты» вещают во МХАТе.
Яснее ничего не стало.
– Уезжал без бутылки? – спросил Дядя Степа будто невзначай.
Был шанс, что Басин подобрал бутылку с отравой на даче и она не ему предназначалась, а тому же хозяину. Мало ли какие страсти кипят в артистической среде. Говорят, там за роль и убить могут.
– Уезжал искать бутылку! – воскликнула актриса. – И не думаю, что собирался делиться со мной. И правильно. Надоел, черт… «Я тебя прославлю! Ты будешь получать лучшие роли! Ты еще не знаешь силы печатного слова…» И где все?! Я у него, оказывается, падшая женщина!
– Мало ли что алкашу привидится.
– Брандахлыст. Повеса… Болван!
Она вынула платочек, хлюпнула носом. И зарыдала.
– Успокойся, голубка. Что уж так убиваться? – посочувствовал максимально вкрадчивым голосом Дядя Степа.
– Абрашу жалко. Он хороший был. Смешной… И обещал прославить…
И зарыдала совсем натурально. Без игры…
Глава 17
Краснокирпичный двухэтажный особняк лаборатории прикладной психологии располагался в одном из тихих, почти деревенских, с заборами и особнячками, уголков Замоскворечья. Совсем недалеко от Третьяковской галереи и прочих достопримечательностей. И до Кремля рукой подать – вон он через Москву-реку сияет куполами.
Во дворе, перегороженном шлагбаумом, росли высокая раскидистая ель, деревья рябины и кустарники, служившие забором.
Поскольку шлагбаум мне открывать никто не собирался, я оставил машину на площадке перед ним и проследовал в особняк.
– К Никите Ефимовичу, – сказал я вахтеру.
– Пятый кабинет. Второй этаж. Вас ждут, – отчеканил страж дверей.
Дисциплинированный дедок. И выправка армейская. Таких вот дедков по Москве сотни – сторожат учреждения, проходные заводов. Бдят строго и добросовестно. Или дрыхнут на рабочем месте – не менее добросовестно.
Со стороны особняк выглядел достаточно скучно и банально – затейливая, но частями облупившаяся лепнина, арки окон. И никому невдомек, что в этих стенах творятся странные дела. Здесь учатся играть человеческими душами и раскладывают разум человека на составляющие. Во всяком случае, Заботкин говорил об этом.
Хотя именно в этом здании ничего особенного не происходит. Это своеобразный штаб. Здесь располагается отдел кадров, бухгалтерия и небольшой зал для собраний и приема гостей.
Психолог утром настоятельно попросил, чтобы я приехал именно сюда. Потому что здесь разговор будет нагляднее.
Ну что, мне нетрудно. Благо ехать недалеко. Москва хоть и огромный город, но учреждения расположены в основном в центре, в пятиминутной доступности на служебной «Победе».
Заботкин занимал достаточно просторный кабинет с широким столом на ножках-тумбах, стульями и сейфом в углу. В общем, обустроился как большой начальник. Ну, статус у него здесь весомый. Опора этой лаборатории утренних чудес и ночных кошмаров.
Мы обустроились за столом, на котором стояли чистые стаканы и бутылки с нарзаном. Похоже, недавно здесь было какое-то официальное совещание с высокими гостями. Так что все чинно, дипломатично. Ну и мне лучше.
Вытащив ключ от машины, я сорвал металлическую пробку, налил аппетитно пузырящийся нарзан в стакан и опрокинул одним махом.
– Горло пересохло страшно, – пожаловался я. – Даже песню строевую не заведешь… Ну, чего звал, властитель душ?
– Товарищ майор, ты всерьез считаешь, что эти психи убивают по заданию иностранной разведки? – сразу перешел психолог к делу.
– Верится с трудом. Но факты за это говорят. И тогда уж не убивают, а ликвидируют. Убивают собутыльников. А ликвидируют врагов государства.
– Удобно, – хмыкнул Заботкин. – Ликвидировать – и это слово сразу переносит деяние в иную моральную плоскость.
– Так она и есть иная, дорогой наш психолог.
– Ладно, не будем спорить. Что я хотел сказать. Есть заковырка. Вы, чекисты старой закваски, искренне полагаете, что разведки с душевнобольными не работают из-за их неуправляемости.
– Именно. Они сорвут любое долгое дело. Но их можно использовать на коротких дистанциях. Устроить беспорядки и завести толпу. Бросить взрывчатку в неудобного лидера.
– Отрезать кисть руки, – поддакнул психолог.
– Точно.
– Неуправляемы, говоришь… Стопроцентной управляемости даже у молотка нет – бьет иногда работяге по пальцам.
– С молотком главное – умение…
– Вот об умении и речь… Знаешь, наш общий знакомый психиатр Трифонов еще в позапрошлом году накатал в медицинском журнале программную статью. Там жестко критиковал американских психологов, которые целую систему выстроили, чтобы доказать, что наш разум – лишь набор алгоритмов, а тело – химические реакции и электрические импульсы. Но в итоге автор так незаметно перекочевал на их сторону. Мол, разгадав алгоритмы разума, но с нашей, марксистско-ленинской, позиции, можно сформировать человека грядущего коммунистического рая на Земле.
– А что не так?
– Да все не так. Разум – это нечто большее. Нечто пока что непостижимое.
– Душа? – усмехнулся я.
– Скажем так, шофер, который ведет наш биологический организм вперед, а мозг заставляет осознавать мир.
– Да вы, голубчик, идеалист.
– Идеализм – это считать, что человек – набор аминокислот. А материализм – понимать, что это невозможно и что есть еще не познанные законы. Но все же в теории алгоритмов есть свое зерно. С ними в какой-то мере можно формировать модели поведения. И их сегодня пытаются формировать.
– Американцы? – спросил я.
– Еще с древних египтян началось, уверяю тебя. Властьимущие и жрецы знали в этом толк. Но на научную основу это поставили
