напарник. У стенки на бочках стояли три корабля. Спасательное судно, торпедный катер и миноносец. Все три большие, красивые и опасные. Все три — отличная цель. Конечно, логично было бы выбрать миноносец, тем более что он, скорее всего, был оснащен боеприпасами. Эскадренные миноносцы до сих пор выходили на рейды, и логично было предположить, что корабли, стоявшие на бочках, вооружены.
— А вот и наша горошинка, катится к своему наперстку нетвердой походкой. — Рябов указал командиру на «Коммуну».
Проценко действительно думал, что его не будет видно. Но в его оправдание можно сказать, что оперативники очень хорошо умели наблюдать. Владислав шел нетвердой походкой, даже на таком расстоянии было заметно, что с каждой минутой ему становилось все хуже и хуже.
— Ну пойдем. Посмотрим, куда покатилась эта наша горошинка.
Словно тени, они беззвучно устремились к «Коммуне». И не только они. Подрывники уже были на корабле, когда к нему пошел Проценко.
К сожалению, именно из-за раненого матроса диверсантов упустили. Тут либо спасай своего — причем важного свидетеля, судя по всему, — либо лови чужих. Сам Владислав отключился и уже ничего рассказать не мог, но, судя по всему, диверсанты проникли на корабль раньше него, а потом так же беззвучно ушли в тот момент, когда на борт проникли Богданов и Рябов.
— Да куда же ты полез, дурак, — пробормотал себе под нос Богданов, когда они, наскоро перевязав Проценко, смогли вытащить его практически так же беззвучно, как и провели всю операцию.
— Удивительно, что нас никто не заметил, хотя везде говорили, что охрана у вас тут усилена, — заметил Рябов.
Богданов пожал плечами, ему тоже казалось странным, что их никто не остановил. С чего бы экипажу так крепко спать, что их вообще никто не заметил?
Тащить матроса на себе в госпиталь не представлялось возможным, его доволокли до машины, где остался один из бойцов Кузнецова, наблюдающий за портом, и велели, не задавая вопросов, везти его в больницу.
— Спроси там Виктора Гургеновича и скажи, что это его пациент, — неожиданно велел бойцу Рябов.
— С чего бы? — поинтересовался Богданов, когда машина скрылась из виду.
— Не доверяю я этому новому врачу. И кстати, Славка тоже ему не доверял, тебе же его брат это сказал? Вот посмотрим, насколько он хороший врач. Два проникающих в грудную клетку, метили в сердце, но Проценко наш юркий оказался. Плюс рваная рана на горле. Если выживет и в этот раз, то точно заговоренный парень.
— Тогда рысью в госпиталь и наблюдай, — велел Богданов.
Конечно, обидно, что они упустили итальянцев тут, на «Коммуне», но зато остался очень хороший след.
В руке у Вячеслава была небольшая магнитная бомба с очень хорошим взрывоопасным потенциалом. Рвануло бы хорошо. И второй заряд, скорее всего, прикреплен ко дну. Значит, нужно вызывать водолазов, чтобы все проверяли. Хорошо, что «Коммуна» — судно-катамаран. Проверить его будет проще. Плохо, что ночь. Но что поделать.
На следующее утро стало понятно, что надежды на спасение всех, кто остался на «Новороссийске», нет. По всем расчетам, у них уже должен был закончиться кислород, хоть и ходили слухи, что не может быть такого и что они могут быть еще живы.
Объявили траур, и Севастополь погрузился в печальную тишину. Даже в оперативном штабе, который был больше похож на гудящий улей все эти дни, старались говорить тише и не шуметь. Никто не мог до конца поверить, что через десять лет после войны СССР потеряли почти шесть сотен человек в один день. Вокруг были все, кто мог оказать помощь. Но поднять матросов оказалось невозможно. Металлическая громада линкора стала братской могилой. И именно это никак не укладывалось в голове. Страна-победитель, которая в рекордные сроки стряхнула с себя тяготы войны и продолжала подниматься из руин — и такая потеря. Советский народ помнил, каково это — становиться плечом к плечу на пути врага. Но что делать сейчас? Севастопольцы делали то, что умели лучше всего, — помогали. Семьям погибших, детям, женам, родителям. Потянулись вереницы людей с какими-то нехитрыми гостинцами, кто-то просто был рядом, кто-то поправил покосившийся забор, залатал крышу, потому что сын или муж теперь не вернется домой и не сможет помочь.
Позже, в полдень, Пахоменко выступил на ступенях штаба флота. Его речь запомнилась всем. Она была хоть и краткой, но яркой. Да, они сделали все, что могли, и продолжают делать. Пахоменко пообещал, что семьи не останутся без поддержки, заметил, что случившееся — страшная трагедия. Призвал к осторожности и напомнил, что работы по разминированию акватории Черного моря еще продолжаются и будут продолжаться. Что в иле осталось еще много опасных объектов. О том, что гибель линкора «Новороссийск» — флагмана Черноморского флота — это диверсия, не было сказано ни слова. Как и о том, какое участие в этом приняли итальянские гости. Наоборот. Вице-адмирал искренне поблагодарил итальянскую делегацию за то, что в этот страшный и тяжелый момент итальянцы прибыли на помощь советскому народу и работают вместе, забыв о каких-либо разногласиях в прошлом.
Позже, после этой речи, вечером этого тяжелого дня Кузнецов рассказал Богданову, что речь главкому написал тот самый секретарь Власенко. И вообще, как-то слишком близко к себе подпустил его вице-адмирал, но так всегда бывает, когда рядом оказывается тот, на кого можно положиться как на самого себя.
Богданову не спалось. Он мерил шагами служебную квартиру. На столе лежали бумаги, которые он запросил у Кузнецова. А именно — карта береговых батарей города. С моря Севастополь всегда был очень хорошо укреплен. Защитная линия, взять хотя бы печально известную своей героической историей обороны тридцать пятую батарею — это целые подземные города. И вот если диверсанты выберут для своего укрытия какую-нибудь из старых береговых батарей, то это будет катастрофа. Найти их там будет практически невозможно. Даже самая небольшая береговая батарея имела множество переходов, и, чтобы выкурить кого-то оттуда, нужно было гораздо больше людей, чем имелось в группе Богданова. История Севастополя долгая, длинная, героическая.
Память у Богданова была хорошая, он мрачно усмехнулся, когда сказал сам себе:
— Будем надеяться, что до береговых батарей они не дойдут. Потому что если решат пройти еще дальше, то у нас есть еще тоннели времен минных войн.
Очень сильно удивился бы Владислав, если бы узнал, что его враг думал примерно так же. Только в другом ключе: если бы Севастополь был его городом, он превратил бы его в неприступную крепость. И да, про береговые батареи он знал. Как и про тоннели, по которым передвигались минеры
