она приподняла простыню и аккуратно вынула дренажную трубку у меня из-под ребра – и тут же на коже словно закрылся глаз, скрывая свежее отверстие от трубки. Медсестра проследила за моим взглядом и сообщила:
— Не трогайте это место пару дней, органический клапан затянется и сам заживит кожу.
Поморщившись от болезненных ощущений, я спросила:
— Где я нахожусь? Чей это дом? Мой?
— Вы дома у Софии Толедо, а я обеспечиваю уход по месту жительства.
— А где она сама? — вопросила я, рефлекторно оглядываясь по сторонам.
— Госпожа Толедо долгое время дежурила у вашей кровати, но несколько дней назад отбыла в поездку, — ответила женщина, сцепив руки. — Когда она вернётся, ей будет очень отрадно узнать, что вы очнулись.
— В какую ещё поездку?
— Я не владею информацией, вопрос не по адресу, — прохладно ответила медсестра. — Итак, если верить данным диагностики, вы в полном порядке. Сегодня отдохните, а завтра мы начнём реабилитацию. Приходите в себя, осваивайтесь, не буду вам мешать.
Вежливо кивнув головой, медсестра покинула помещение, оставляя меня наедине с собой. Я лежала, не в силах оторвать взгляд от живой руки. Шевелила запястьем, водила пальцами по шелковистой простыне. Это была не симуляция или очередной протез. Настоящая кожа отвечала ощущением на прикосновение к ткани, пластику, собственному лицу. Я утопала в этих первородных ощущениях. Пальцы жадно скользили по шершавому пластику, гладкому металлу, прохладной простыне. Мир заново открывался через прикосновения, и я исследовала его, словно слепой, прозревший после долгих лет темноты…
Я вновь мысленно попросила воды, а когда вдоволь напилась из манипулятора, вылезшего из отверстия в стене, напротив развернулась проекция, и в воздухе, словно мыльные пузыри, начали проявляться буквы:
«Ты и есть можешь так же – не вставая с кровати. Настоящая страна-Нехочухия, большинство землян обзавидовались бы… Внутренние стены домов здесь из каких-то электропроводимых биополимеров с изменением жёсткости и вязкости, и ещё чего-то… Очень занятные технологии».
Я машинально провела пальцами по простыне, привыкая к новым ощущениям. В животе заурчало.
«Проголодалась?» — тут же отреагировал дядя Ваня. — «Скажи «хочу есть», откроется меню».
«Хочу есть», — подумала я, и на стене развернулось полотно с картинками. Ровно девять позиций. Три каши, два супа, овощи, котлеты, компот. Всё выглядело… обычно. Слишком обычно для мира, построенного на камнях за сотню световых лет от Земли.
— А где тут написано, из чего сделано? — спросила я, вглядываясь в обозначения.
«А какая разница?» — удивился старик. — «Вкус один. Котлета по-киевски, например, из клонированной курицы. Котлета по-московски – из клонированной говядины. Всё из биореакторов. Ни одной животины не погубили, а вкус… Не знаю, какой вкус, но в столовой за добавкой стоят… Кстати, прямо сейчас».
Я заказала себе тарелку супа – сил жевать всё равно не было.
«На Земле до сих пор за натуральное мясо дерутся, но жрут саранчу – дешевле. Здесь бы над ними посмеялись».
— Почему? — спросила я.
«Потому что мясо – оно мясо и есть. Белок, аминокислоты, вкус… Разница только в цене и в том, зарезали ли хоть одну корову. Коровы – они же тоже, знаешь ли, жить хотят».
В стене открылось отверстие, и манипулятор потянул ко мне дымящуюся тарелку.
— Дед, где Софи? — вспомнила я, аккуратно принимая блюдо и устанавливая его на услужливо выдвинувшуюся из кровати подставку. — В какую поездку она укатила?
«Твоя подруга сидела тут днями и ночами. Она слишком истощилась и извела себя, чтобы продолжать ждать. Неделю назад напросилась в штурмовой отряд, и её забрали куда-то в Сектор. Им там, похоже, есть чем заняться, так что для неё это будет хорошей терапией. Всё лучше, чем сидеть рядом с овощем и ждать у моря погоды».
Не дождалась. Разминулись на мгновение – я сделала шаг в жизнь, а она – в мясорубку. И внутри что-то сорвалось с цепи. Не желание даже, а голод. Звериный, рвущий внутренности спазм – увидеть её, вдохнуть её запах, вцепиться пальцами в её живое тело и никогда не отпускать. СЕЙЧАС ЖЕ.
Но её не было.
Пустота обрушилась обвалом, похоронив под собой хрупкий восторг от новой руки. Где она? В какой дыре? Кто посмел её отпустить? Мысль о каком-то отряде, о командире, который отдавал ей приказы, вызвала прилив такой беспредметной ярости, что новая, живая ладонь непроизвольно сжалась в кулак, и под тонкой кожей заныли ещё неокрепшие кости.
Наружу рвался крик, и я зажмурилась, чтобы задавить его. Под веками запрыгали кровавые блики. Глубокий вдох – и в лёгких снова что-то захрипело.
«Нет. Не сейчас. Ты не имеешь права на слабость. Слабость убьёт. Сперва – выжить, а уже потом – ждать».
Я снова была одна. Совершенно одна в этой стерильной комнате, под недремлющим оком камеры, через которую на меня таращился дед. Вдобавок мне снова, в который уже раз предстояло пройти сквозь мучительное восстановление – ещё со времён интерната я помнила, каких усилий стоило преодоление собственной немощи.
Отгоняя подальше тёмные мысли, я спросила Ваню:
— Расскажешь, что с тобой приключилось после Алтая?
По развернувшемся вновь полотну поползли буквы:
«Представь себе на минутку, каково это – ослепнуть, оглохнуть и лишиться всех остальных чувств. Выключиться из мира… Когда меня взяли на корабле, для меня наступила ночь. Бесконечная, вечная, чёрная ночь, но это была не смерть – я всё ещё мог думать. Поначалу… был только ужас. Абсолютный. Я бился в этой пустоте, как мотылёк в банке. Где я? Жив ли? Мозг, лишённый внешних импульсов, начал пожирать сам себя. Я чувствовал, как трещит рассудок, я буквально колотился воображаемой головой о воображаемую стенку. Не было даже пульса, который мог бы дать ритм… А когда устал, начал вспоминать стихи, сказки, рассказы, фильмы – всё, что когда-либо читал или смотрел… Вспоминал прочитанное, увиденное. К моему удивлению, это было неожиданно легко и приятно – мне ничто не мешало, не отвлекали никакие внешние ощущения… Затем наступила тишина. Не пустота – тишина. Я сдался и перестроился. Я отключился от «там» и погрузился в «здесь». И понеслось… Отключённый от внешнего мира, я сочинял рассказы, которые никто не прочтёт, видел картины, которые никто не увидит. Я был богом собственного, идеального мира. И даже придумал религию. Без грехов, без паствы… Только я и мои догматы».
Текст остановился. Дядя Ваня закончил словоизвержение.
— Когда порадуешь выступлением в местном литературном кружке? — полушутливо спросила я.
