не смогла дождаться смены этой вечной сирени за окном на обещанную тьму.
Даже ночь здесь оказалась ненастоящей. И единственным, что вносило разнообразие в моё возлежание в роскошной чистой койке – это периодические мелкие потряхивания да лёгкие толчки откуда-то снизу, из-под пола, будто кто-то огромный и неповоротливый ворочался в каменных недрах планеты. Словно я лежала на спине спящего великана, который вот-вот проснётся.
Наконец, сознание не выдержало, и я сорвалась в тёмный, беспокойный сон. Там не было картинок – только ощущения. Скользкие, ржавые стены коридоров, которые сжимались, словно тиски. И та самая дверь – облезлая, с прогнившей сердцевиной, за которой, – я это точно знала, – затаилось и поджидало что-то ужасное. Нечто, что уже видело меня однажды…
Деликатная трель выдернула меня из пучин дрёмы. Сбоку мерцал всё тот же лиловый прямоугольник. Снова раздался звук соловьиного напева, и на стене напротив сложились слова:
«Это дверной звонок. Там к тебе твои новые приятели пожаловали. Выглядишь, конечно, как после загула с пришельцами, но, думаю, они уже привыкли».
По мысленному велению дверь в дом открылась, и где-то внизу зазвучали приглушённые голоса. По лестнице приближались шаги – тяжёлые, уверенные и более лёгкие, размеренные. Через минуту стена растворилась, и в комнату вошли двое – Василий и профессор Агапов лучезарно улыбались.
— А вот и моя давняя слушательница, — сказал профессор, и его глаза зажглись за стёклами очков. — Здравствуйте, Лизавета. Видеть вас в сознании, а не в роли украшения интерьера – истинное удовольствие.
— С пробуждением, соня! — воскликнул Василий, широко ухмыляясь. — Что, надоело поди валяться, как султан турецкий? Как насчёт прогуляться, размять косточки?
— Если поможете мне сбежать из заточения, я буду только рада, — ответила я, с трудом скрывая улыбку. — А то я тут уже начала с потолком разговаривать.
— С потолком? — Вася притворно нахмурился. — Это ещё ничего. Вот наш общий знакомый в ящике обычно с розетками беседует. Говорит, у них более заряженные разговоры. — Он ловко выудил из-за спины пару странных приспособлений. — Держи, принцесса на горошине. С шагающими костылями всяко сподручнее будет, чем ползти, как гусеница.
С помощью друзей я выбралась из кровати, отметив про себя очень низкую силу притяжения – голова ощутимо закружилась, а тело было совершенно лёгким, будто набитым поролоном.
— Только не улети, а то потом по всему дому будем тебя ловить, как перо, — пошутил Василий, придерживая меня.
Перемещения давались с трудом, но причудливые устройства вмиг взяли на себя всю нагрузку, а мне только и оставалось, что направлять их лёгкими движениями рук. Агапов заботливо накинул мне на плечи полушубок из синтетического меха, по телу пробежали щекотные статические разряды.
— Гулять долго не будем, — сообщил Василий, внезапно посерьёзнев. — Медсестра, та, что с лицом налогового инспектора, велела тебя не перегружать. Через час будет завтрак, а потом они начнут восстановление… Хотя, глядя на тебя, я бы не сказал, что нужно прям так уж сильно стараться…
Неужто уже наступил завтрашний день? Но ночи не было – я совершенно точно это знала. Я чувствовала себя потерянной. Ощущение времени, кажется, исчезло окончательно – я не понимала, сколько прошло минут или часов с момента пробуждения.
В сопровождении друзей я покинула помещение и оказалась в коридоре с единственной дверью. Домик был двухэтажным, чистым и уютным, а на первом этаже располагались ещё две двери – итого, четыре квартиры. Внизу, у самого выхода стоял вазон с причудливым лазурно-синим фикусом внутри, а к стене была примагничена голографическая доска с бегущими по ней объявлениями на моём родном русском языке:
«Преподаватель диалектики по Гегелю, набор в группу от пяти лет…», «Мастер-фломастер…», «Продаю серьёзный свадебный мужской костюм…», «Собутыльник на час…», «Расскажу шутку, которую сам придумал…», «Маяковские чтения в артистическом подвале, историко-голографическая реплика…», «Интерактивные миры Рязанова, Данелии и Захарова: полное присутствие…».
И новые объявления, адреса, номера… Жизнь на Ковчеге кипела во всех её проявлениях, сплетая далёкое прошлое с настоящим, и будто бы открещиваясь от прошлого недавнего, земного, в котором всю общественную жизнь заместила собою агрессивная, корпоративная клиповая реклама. Прошлого, в котором уже давно не было места Маяковскому и Рязанову…
— «Собутыльник на час», — прочёл вслух Василий, замедляя шаг. — А ведь идея неплохая. Володь, слышишь? Можно дело своё открыть. Я – как опытный потребитель, а ты – как философ, ведущий беседы. Излей душу, реши проблемы.
— Боюсь, Василий, здесь твой бизнес-план сочтут рецидивом мрачного капиталистического прошлого, — усмехнулся в ответ Агапов. — Хотя сама по себе потребность в душевной беседе, вне сомнений, никуда не делась…
Широкая пешеходная улочка, мощёная разноцветными гранитными блоками, укрывалась под прозрачным сводчатым потолком и по широкой дуге уходила прочь, скрываясь за поворотом. С обеих сторон в улочку словно бы врастали белоснежные юрты. Однотипные двухэтажные полусферы с чернеющими прямоугольниками окон двумя шеренгами исчезали вдали.
Над головой висело яркое аметистовое небо, сгущавшееся до черноты в зените, как синяк, а по бокам, меж белоснежных юрт вырастали иссиня-чёрные зубастые стены скал – обветренные, обкусанные временем и непостижимыми геологическими процессами, вызывающие подспудный страх своей неестественной, злобной остротой.
— Часто вы ко мне в гости заходили, пока я валялась мешком? — спросила я, оглядывая неуловимо изменившихся друзей – они то ли стали меньше ростом, то ли постарели.
— Получасовые визиты строго раз в земные сутки, — махнул рукой бывший капитан «Разведчика-13». — Мы раз в недельку захаживали, но, если уж откровенно – мне твоя палата после третьего визита поперёк горла встала. Тесно, скучно, прибор этот в тишине тоску навевает… Так что когда мне позвонили и сдёрнули с рабочего места, мы с Володей решили вытащить тебя на природу несмотря на всяческие запреты. Хоть посмотришь на живых людей.
Было зябко, по галерее гулял ветер. Редкие, укутанные в три слоя, чересчур долговязые и молчаливые прохожие с настороженностью поглядывали на нас, пока мы двигались по коридору.
— Знаешь, Вася, — тихо сказала я, — они на нас смотрят так, будто мы – сбежавшие из вивария экспонаты.
— А ты думала, тут с красной дорожкой и шампанским встречать будут? — фыркнул он. — Ты тут чужак, Лиз. Со всеми вытекающими. И я, кстати, тоже. Но я хоть картошку для них ращу, а ты пока что – просто красивая, но бесполезная биомасса.
Над головой и под ногами чёрные продолговатые панели рассыпа͐ли электрическую пыль, которая тут
