«Я еще вернусь в этот мир. Я еще пройду его от океана до океана!» — совершенно не к месту всплыла в сознании эта фраза, давно ставшая его заклинанием.
— Ну что, Розданов, как вам эта королевская охота? — подсел Штубер в «пежо», в котором уже нашли убежище от всепоедающего тумана Гольвег и поручик.
— Одним провинциальным мерзавцем станет меньше, — мрачно ответил тот, подвигаясь и уступая место гауптштурмфюреру рядом с собой, на заднем сиденье.
Гольвег устроился за рулем. Налегая на него грудью и обхватив руками, он неотрывно всматривался в поворот дороги, на котором через несколько минут должен был показаться «мерседес» коменданта.
— По крайней мере, в этой стране, — кивнул Штубер.
— Почему же? Вообще в мире.
— Вашими устами заговорила гордыня, поручик. Истинно русская, «дворянско-белогвардейская» — как заметил бы по этому поводу известный вам бывший красный командир Рашковский[91].
— Про-вин-циаль-ный мерзавец! — болезненно и с нескрываемым отвращением отрекомендовал его поручик.
Само упоминание об этом человеке, трусе и предателе, было нарушением табу. Имя майора не должно было возникать ни в одном разговоре с ним, о чем гауптштурмфюреру хорошо известно.
— Тут я с вами согласен. Ибо случай особый. Но что поделаешь: когда нашу идеологию не воспринимают истинные рыцари войны, в их числе неминуемо оказываются перебежчики из тех самых трусливых ротных командиров, телами которых усеяно все пространство от Карпат до Ельни. Правда, тела принадлежат более храбрым, но неудачливым собратьям.
— Так оно получается в этой жизни.
— Да только начал я разговор не ради поминания Рашковского, при всем нашем свинском неуважении к майору. Ходят слухи, что после этой операции вы будете посвящены в члены СС.
Розданов с удивлением взглянул на Штубера. Он ожидал увидеть улыбку шутника или удостоиться похлопывания по плечу. Но гауптштурмфюрер неотрывно смотрел на изгиб дороги, и лицо его оставалось похожим на серый шлем-маску рыцаря.
— Посвящение в СС? Это что, всерьез?
— Обещание самого Скорцени, поручик, то есть я хотел сказать: господин лейтенант вермахта. А в недалеком будущем унтерштурмфюрер СС. Признаюсь, моя роль в этом скромная. Или, может быть, СС кажутся вам слишком замаранными? Откровенно, поручик. Мы в гестапо не доносим. Нам доносят.
— Принять благословение из рук Скорцени — это честь, — по-унтерофицерски отрубил Розданов. — Это честь даже в том случае, если бы нас посвящали в дьяволы.
— А вы, оказывается, почитатель Скорцени?
— Всегда был почитателем солдатского мужества. И потом, хотел бы я знать, кто в этой бойне не замаран.
Розданов сразу понял, что разговор затеян не случайно. Гауптштурмфюрер зондирует почву по поручению первого диверсанта империи. Отказаться — значит подписать себе приговор. От чести быть «посвященным» отказываются только с отказом от жизни. Став офицером СС, он будет посвящен в верные паладины фюрера, в верные «паладины первого ранга», принимающие обет на веру, повиновение и желание сражаться за фюрера и честь СС.
Правда, ваффен СС — еще не СС второго класса, к которым принадлежит Скорцени, а с недавних пор, как он узнал, и Штубер, «научившиеся убивать и умирать» и обреченные на бессмертие, уготованное им вечной памятью арийской расы. Но все же…
Розданов уже встречал немало бывших белогвардейских офицеров, удостоившихся чести войти в состав посвященных Черного легиона. Все они говорили об этом с гордостью.
— В сущности, вы уже состояли в СС.
— Что вы имеете в виду?
— Насколько мне помнится, в вашем личном деле сказано, что вы служили в отборной белогвардейской части под командованием генерала Корнилова.
— И всегда говорил об этом с гордостью.
— Кажется, вас называли корниловцами, а? Черные мундиры, черепа, кости?..
— Все верно. Мы, корниловцы, первыми прошли через черные мундиры и черепа, через идеализацию смерти, через элитарные офицерские батальоны, — вдохновенно ответил Розданов. — Мы возвели свою солдатскую, а особенно офицерскую, честь в такой культ, до которого вам в СС уже никогда не подняться.
— Теперь уже, очевидно, не подняться, — с грустью согласился с ним Штубер.
— Я тогда совсем юным был, в шестнадцать на фронт ушел. Завершал Гражданскую вместе с Кутеповым[92], в его добровольческом корпусе, сформированном в основном из остатков Добровольческой армии Вооруженных сил Юга России, в большинстве своем из донских и кубанских казаков. В этом корпусе я и получил свое первое офицерское звание прапорщика. Затем, вместе с Кутеповым, отошел в Крым, где он командовал корпусом в составе врангелевской Русской армии, а уже с остатками этого корпуса в двадцатом ушел в Турцию… Это, скажу я вам, была прекрасная офицерская школа. Жаль только, что проходил я эту науку в Гражданскую войну, истребляя своих же, русских, людей.
— Мне пришлось воевать в Украине, где русский белогвардейский дух не столь высок, как, собственно, в России.
— Это вы верно подметили.
— Тем не менее наслышан и об ударных офицерских батальонах, и о культивированной в белой гвардии офицерской чести.
Они помолчали, давая понять друг другу, что тема исчерпана.
— Я хотел бы знать, — нарушил это молчание Розданов, — куда меня потом определят, уже как офицера войск СС.
— Ради этого вопроса я собственно и начал разговор. Для начала войдете в мою группу. Не против? Такие офицеры мне нужны, а ваша национальность меня не смущает. Я — интернационалист, — осклабился Штубер.
— Не часто встретишь такого офицера в германском мундире.
— Какие у нас командировки — вы уже видите: Венгрия, Италия, Франция. С русскими пусть разбираются окопники. Нам и здесь работы хватит. Другое дело, что мне нужны опытные, привыкшие к пороху и риску бойцы, для которых война, это всего лишь… война. То есть такие, как вы, Розданов, как Беркут, он же лейтенант Громов. Кстати, вы, кажется, сидели в одной камере с Беркутом? Не ошибаюсь?
— Рашковский услужил. Надеюсь, лейтенант еще жив? Или уже выслушал приговор?
— Нет, приговор пока не зачитывали. Расстрелян он может быть только по моему приказу. А я не тороплюсь.
— Что так?
— Когда вернемся, вам нужно будет еще раз поговорить с ним. Понимаю, что против русских он воевать не станет. Но диверсант такого ранга, как лейтенант Беркут, нужен нам не для бродяжничества по партизанским тылам, а здесь. Вы должны убедить его, Розданов. Это будет первым заданием, которое вы получите от имени руководства Черного Ордена СС[93].
— Все-таки «Орден СС»?
— Орден, орден… В основу заложены традиции тевтонцев. Но не будем отвлекаться. У нас подбирается великолепная команда, с которой, как любит говорить Скорцени, действительно можно пройти этот мир от океана до океана.
— Побеседовать-то я побеседую. Только вряд ли он согласится. Истинный русский офицер, должен я вам доложить. Не то что эти провинциальные мерзавцы, вроде известного вам, господин Штубер, обер-лейтенанта Рашковского.
— Командовавшего ротой прикрытия у дота лейтенанта Громова?
— Его.
— Но вернемся к Громову-Беркуту. Мне показалось, что вы говорите о нем с гордостью.
— Именно так и говорю. Можете уведомить об этом гестапо, гауптштурмфюрер.
— Когда вы говорите с господином Штубером, поручик, ссылаться на гестапо, а тем более оглядываться на него уже бессмысленно, — как бы между прочим заметил Гольвег.
— Тем более что дело не в благонадежности вашей, — продолжил его мысль Штубер. — Благонадежность своих агентов я проверяю не в откровенных беседах, а в бою. Просто, гордясь его непреклонностью, вы, поручик белой гвардии, ставите в двусмысленное положение самого себя.
— Ничуть. Он — такой же русский офицер, только сражающийся на стороне большевиков. Мы враги. Но из этого не следует, что перестали быть русскими офицерами.
— Что-то новое. До сих пор белогвардейцы, многие из которых успели вступить в РОА, не считали красноармейских офицеров ни истинно русскими, ни вообще офицерами.
— Это у них от обиды.
— Не стоит так все упрощать.
— От злобы, от бессилия, оттого, что их дело проиграно, — зачастил Розданов. — Их можно понять. Их нужно понять. Впрочем, вам, немцу, понять это почти невозможно. И знаете, я еще подумаю относительно вашего СС.
— Это у вас тоже от бессилия. Сильные люди вступают в СС, как в рыцарский круг короля Артура.
— В группе я готов сражаться постольку, поскольку она сражается против большевиков. Но предпочитал бы, если честно, делать это в составе Русской освободительной армии.
Штубер спокойно, устало посмотрел на Розданова. На лице его вырисовалась угрюмая гримаса, при которой он не в состоянии был скрыть своего прискорбного разочарования.
