Другая Эмили - Дин Кунц

Он онемел от шока. Не мог отвести глаз. Её стальной синий взгляд пригвоздил его, словно бабочку, приколотую к планшету в коллекции.

После обличающей тишины он наконец сказал:

— Очень драматично. Ты мыслишь как романист.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Нет-нет. У меня нет ни желания быть писателем, ни таланта к этому. И вообще — рано или поздно ты расскажешь мне всю историю.

Её взгляд больше не леденил его. Улыбка была тёплой. В её словах не было обвинения — только праздное предположение. Она не могла знать, что задела открытую рану правды.

И всё же Дэвид с облегчением встретил появление официанта, который как раз в этот момент принёс ему скотч Macallan со льдом.

12

Когда золотая фаза миновала, солнце воспользовалось лишь красно-оранжевым спектром своей палитры, чтобы раскрасить небо перед долгой ночью тьмы, и, отражая этот свет, воды гавани вспыхнули огнём.

Мэддисон почти по-детски радовалась этому зрелищу, и Дэвиду было приятно смотреть, как она наслаждается закатом. Эмили тоже умела очаровываться природой в её обычной необыкновенности, и ему нравилось наблюдать за ней в такие минуты — когда она была зачарована и не замечала, что околдовывает его взгляд.

В этот вечер, как и в предыдущий, Мэддисон была одета хорошо, но почти скромно. Приталенный костюм сапфирово-синего цвета, в тон более тёмным прожилкам её удивительных глаз. Хрустящая белая блузка.

Фигура у неё была безупречная, но, в отличие от большинства молодых женщин её времени, она не выставляла свои прелести напоказ — ни откровенным декольте, ни джинсами, которые на самом деле были легинсами.

Ей не нужен был макияж, и украшений было немного. Единственное — простая нитка жемчуга. Ни колец. Ни часов на запястье.

Когда Дэвид мягко прижал её вопросами, прося рассказать о себе, она отвечала без видимого уклонения. Родилась в Сиэтле. Единственный ребёнок у заботливых родителей. Отец, Маркус, топ-менеджер в Microsoft. Мать, Клэр, прокурор в офисе окружного прокурора. Мэддисон не замужем. Сейчас ни с кем не встречается. Живёт в Голете. В округ Ориндж приехала по делам.

— В какой сфере вы работаете? — спросил он.

Не колеблясь ни секунды, она сказала:

— Я ассасин.

— Надеюсь, не писателей?

— Не писателей, — подтвердила она. — Со мной вам ничего не грозит.

Когда она не стала пояснять, он сказал:

— То есть «ассасин» — это метафора чего?

— Это не метафора. Просто синоним слова «убийца». Или, точнее, «палач».

Официант подошёл спросить, что они будут на ужин.

Мэддисон заказала салат «Цезарь» и сибас, а Дэвид — тот же салат и каре ягнёнка; и она сказала, что белое вино для неё заказывать не надо: даже с рыбой она предпочитает мягкое сухое красное. Он выбрал бутылку каберне Far Niente.

Когда официант ушёл, Дэвид сказал:

— Твоя мама — прокурор. Как она относится к тому, что её дочь — ассасин?

— Нормально относится. У меня очень поддерживающие родители.

Он смотрел на неё одновременно и с улыбкой, и с нетерпением.

— Ладно. Вчера вечером я по ошибке решил, что ты играешь со мной, когда притворялась, будто знаешь меня только по фотографиям на обложках моих книг, когда отрицала, что ты Эмили. Но сейчас ты точно играешь. В чём шутка?

— Никакой шутки. Я знаю, что ассасины обычно не ходят и не сообщают людям, кем работают, но ты мне очень нравишься, и я хочу начать с тобой правильно — а значит, быть совершенно честной.

— Ты не ассасин, не убийца и не палач.

Она подперла локтем стол и положила подбородок на ладонь — так, как делала накануне, что Эмили делала так часто.

— Ну… а кем бы ты предпочёл, чтобы я работала?

— Мне не надо, чтобы это было «чем-то». Я просто хочу знать, что это на самом деле.

Её глаза были глубокими, как омуты, в которых могли утонуть мужчины, проплававшие всю жизнь. Она смотрела на него с аналитической напряжённостью и сказала:

— Ты думаешь, я стала бы убивать невинных?

— Я думаю, ты вообще никого не убьёшь.

— Потому что я убиваю только крайне порочных людей — ублюдков, одержимых властью, которым плевать на других. Или, изредка, заблудшую душу, так страстно помешанную на какой-нибудь идее, что она не понимает, насколько эта идея порочна.

Дэвид положил руку на сердце.

— Мне сразу полегчало.

— Что тебя смущает? Ты боишься, что однажды я сорвусь и убью тебя из-за какой-нибудь любовной ссоры?

— Скорее уж меня съест большая белая акула, хотя я никогда не плаваю в океане.

— Тогда дело в крови, в общей… грязноватости работы? Или в каких-то моральных угрызениях — ошибочном пацифизме?

Официант принёс салаты и предложил свежемолотый перец; они оба сказали «да», и к тому времени, как он отошёл от стола, последняя алая полоса исчезла с неба. Воды гавани были чернильно-чёрными — кроме отражений прибрежных огней, которые плыли по поверхности, как венки сияющих цветов, брошенные в воду в знак какой-то церемонии.

— Мы будем играть в эту игру до основного блюда? — спросил он.

— Господи, Дэвид, дай мне немного тайны — хотя бы ненадолго. У тебя самого её более чем достаточно. А мне, признаться, нравится быть ассасином. Это куда эффектнее, чем быть торговым представителем бизнес-систем IBM. Давай лучше поговорим о том фильме, который сняли по одной из твоих книг.

— Если бы ты и правда была ассасином, я мог бы подкинуть тебе контракт на одного манией величия одержимого кинорежиссёра, по которому мир уж точно не стал бы скучать.

13

У Мэддисон был глубокий интерес к литературе — редкость в эту цифровую эпоху, когда словесность уходила в туманы немодного вместе со знанием истории, способностью ценить сложную музыку, общей вежливостью и столь многим другим, что Дэвид считал важным. Её образование было и широким, и глубоким, и потому их разговор был чем-то вроде джаза — три часа пролетели как один.

За кофе, когда он спросил, где она училась, она ответила: «В Университете Машины», — и дала понять — хотя прямо не сказала, — что в основном училась сама, онлайн, словно ей было неловко перед своими очень образованными родителями, что она не ходила в колледж.

— При всех твоих интересах, — сказал