Другая Эмили - Дин Кунц

— Мне было бы душно, если бы я этим занималась.

— Но ты же сказала…

— Ты сделал вывод, милый. Я не сказала и даже не намекнула про IBM. Это был просто пример немодной, не гламурной карьеры.

— Значит, я всё ещё должен верить, что ты ассасин.

— И довольно неплохой.

Когда официант обновил им кофе, Дэвид сказал:

— Мы весь вечер говорим без остановки, а список важных вещей о тебе, которых я не знаю, всё равно длинный.

Она уже собиралась ответить, но её улыбка застыла, губы приоткрылись — без звука, — взгляд расфокусировался. Она наклонила голову, будто прислушиваясь к какому-то голосу или манящей песне сирен, которую слышала только она одна.

Спустя, наверное, полминуты он сказал:

— Мэддисон?

Она моргнула, моргнула ещё раз, вернулась оттуда, куда уходила, и сказала:

— Извини. Что ты сказал?

— Список важных вещей о тебе, которых я не знаю, всё равно длинный, — повторил он.

Помешивая кофе, она сказала:

— Ну ладно… мой любимый цвет — синий, любимый цветок — калла, любимое время суток — рассвет. Авторы песен — Коул Портер, Пол Саймон. Тёмный шоколад — да. Молочный — нет. Белый — ты шутишь. Красное вино — всегда. Белое — иногда. Шампанское — никогда, от него у меня чудовищно болит голова. Прогулки по пляжу. Дельфины, киты. Пеликаны клином. Колибри. Бабочки. Очень быстрая езда, смех до слёз, любовь. Так что — ланч в воскресенье? Или ты сначала хочешь узнать мои любимые фактуры, запахи и звуки?

— Почему не ужин завтра, вместо воскресенья? — сказал он.

— Завтра ты встанешь рано и весь день будешь вне дома, и ты из-за этого на взводе — чем бы ты там ни занимался.

Он нахмурился.

— Я так и сказал?

— Только то, что ты встанешь рано и весь день будешь вне дома. Про стресс я сделала вывод. Ты такой милый: тебя так легко читать. Если бы ты был ассасином, милый, ты бы никогда не смог подобраться к своей цели.

— Я вернусь к ужину.

— И весь перевязанный узлами — чем бы ни была эта твоя секретная история, с которой тебе приходится разбираться. Я, конечно, не знаю, потому что ты со мной так же загадочен, как, по твоим словам, загадочна я, хотя я до сих пор не знаю ни твой любимый цвет, ни любимый цветок, ни твою позицию по вопросу очень быстрой езды. Ланч в воскресенье, в полдень, Лагуна-Бич? — Она назвала ресторан.

— Потом погуляем по пляжу, — сказал он.

Она допила кофе.

— Посмотрим галереи, симпатичные магазинчики.

— Можно я заеду за тобой? Где ты остановилась?

— Ты сможешь заехать за мной, когда я буду уверена в твоей позиции по поводу очень быстрой езды и некоторых других вещей. В воскресенье я поеду сама и встречусь с тобой там. Не смотри так осиротело. Улыбнись для меня. Вот, так — хорошо. Я люблю твою улыбку. Особенно когда она адресована мне.

Снаружи, пока они ждали, когда парковщики подгонят машины, она положила руку ему на затылок, притянула его лицо к своему и поцеловала — тепло, не совсем целомудренно, но всего один раз.

На этот раз он не стал следить за ней до Island Hotel.

14

Дома Дэвид отправил Айзеку Эйзенштейну по электронной почте два пункта для дальнейшей проверки: Маркус Саттон — руководитель в Microsoft. Клэр Саттон — прокурор в офисе окружного прокурора Сиэтла.

Позже, лёжа на спине в постели, Дэвид оставил одну лампу гореть вполнакала и смотрел на выкрашенный в белое потолок из балок и дощатой обшивки внахлёст, который прежде всегда казался ему приятным и глазу, и уму. Теперь ровность этих линий и мастерски подогнанные стыки досок словно насмехались над его растерянностью и над беспорядком, который определял его эмоциональную жизнь.

Он ощущал её губы на своих так, будто их отпечаток останется на всю жизнь. Нежность её стремительного языка. Её тёплое дыхание, когда поцелуй закончился.

Заявление, что она ассасин — какова бы ни была его цель, заинтриговать его или просто поддразнить, — не занимало его мыслей: Дэвид знал, что со временем она объяснит, почему разыграла эту роль.

Вместо этого он сосредоточился на том, что она знала: завтра он встанет рано и весь день будет вне дома. Она сказала, что он сам ей это сказал. Он прокручивал в памяти вечер, но не мог вспомнить, чтобы выдавал ей эту подробность. Мог и выдать. Просто не помнил. И казалось, что он должен помнить.

А вот что он точно помнил — и к чему возвращался снова и снова больше всего, — это её ответ на его жалобу, что, несмотря на часы непрерывного разговора, перед ним всё ещё длинный список важных вещей, которых он о ней не знает. Она очаровала его, изображая школьницу и выпаливая длинный перечень того, что ей нравится и не нравится.

Первые три пункта он помнил слово в слово: Мой любимый цвет — синий, любимый цветок — калла, любимое время суток — рассвет.

Любимый цвет Эмили Карлино был синий. Её любимым цветком была калла. И она любила вставать до рассвета, потому что, как она говорила: Жизнь настолько хрупка и неопределённа, что каждый рассвет — чудо, почти победа. Этот первый румянец в небе — вся надежда мира, перегнанная в свет. Я смотрю, как отступает тьма, и говорю себе: «Ладно, я всё ещё здесь», — и чем больше рассветов я вижу, тем сильнее мне кажется, будто я доживу, чтобы увидеть ещё двадцать тысяч.

Швы на потолке из балок и дощатой обшивки внахлёст тянулись столь же ровно, как линии, выжженные лазером, и каждая доска была подогнана так плотно, как в собранной до конца головоломке.

Эта упорядоченность потолка раздражала его. Он выключил прикроватную лампу.

Во сне о лабиринте подвала она вышла к нему из распускающегося савана и сказала: Я Мэддисон, которая была Эмили. Ты можешь любить меня? А когда он ответил: Я уже люблю, он был счастливее, чем за долгое время, — и боялся.

15

В своём Porsche Cayenne Дэвид выехал из Ньюпорт-Бич в субботу в 6:40 и по межштатной автомагистрали 405 направился на север, в Лос-Анджелес. То же, что он чувствовал в давке Манхэттена и в