волосы были стянуты в хвост, выбившиеся пряди падали на лицо. Когда мужчина поднял голову, Клэй заметил у него под глазом синяк. Сами глаза были налиты кровью, а нос распух, как у завзятого алкоголика.
Бейдж на груди мужчины гласил: «Тони».
– Ты Тони Тиллман,– утвердительно сказал Клэй. Ровным, сдержанным голосом, каким мог бы разговаривать с трудным подростком в своем офисе в Мичигане.
Слегка вздрогнув, мужчина отвернулся, чтобы упаковать покупки. Клэй положил на прилавок двадцатку.
– Что, забыл своего старого приятеля Череполицего?
Тони Тиллман ничем не выдал, что узнал его или хотя бы услышал. В кармане рубашки, прямо под бейджем, у него лежала электронная сигарета, на шее виднелась татуировка в виде паутины.
– Ты не помнишь моего лица, Тони? – улыбнулся Клэй.– Разумеется, помнишь.
Тони молча положил сдачу на прилавок.
– Оставь себе,– сказал Клэй, а затем с той же улыбкой взял покупки и вышел.
3
В китайский ресторан, оглядывая зал, вошли мужчина и женщина. Уэйн Ли Сталл вскинул руку. Когда они повернулись в его сторону, по выражениям лиц стало ясно, что адвокатша из Лексингтона – та самая, в уродливом оливковом костюме,– не предупредила их насчет его внешности.
Сталл с удивлением отметил, что Клэй Уиллис и сам страдает определенными косметическими дефектами. В лицо чернокожего мужчины как будто плеснули молоком, которое растеклось во все стороны да так и засохло. Руки были не менее примечательными: не такие белые, как лицо, и более розовые, словно он окунул их в какой-то раствор, обесцветивший плоть.
Женщину Сталл назвал бы привлекательной, хотя было в ней нечто мужеподобное. Низкий вырез футболки с «Твистед Систер» позволял разглядеть на верхней части груди татуировку – гигантскую летучую мышь или птицу с расправленными крыльями. Когда женщина села напротив, Сталл уловил исходящий от нее запах сигарет. Ее левое запястье было замотано марлевой повязкой.
Они обменялись любезностями. Подошла официантка, и Сталл предложил им сделать заказ – он угощает. Сам он не был голоден. От еды мужчина и женщина отказались (вероятно, сочли внешность Сталла слишком отталкивающей, чтобы есть в его присутствии), однако мужчина заказал воду со льдом, а женщина – пиво. Сталл попросил долить ему горячего чая, который он пил через соломинку. Изобразив легкий наклон головы в его сторону, официантка улыбнулась.
– Расскажите вашу историю, Уэйн,– попросил чернокожий мужчина с белым лицом.– Не терпится услышать.
Сталл вытащил из кармана платок и промокнул ниточку слюны, вытекающую из расщелины на лице. За годы жизни он выучился говорить внятно, несмотря на свое уродство, однако в моменты повышенной нервозности или радостного возбуждения (а сейчас его захлестывало и то, и другое) ему было трудно произносить слова на букву «с», на букву «т» или со звуком «о». Требовалось приложить все усилия, чтобы его могли понять.
– Когда мне было десять лет, в лесу за нашим домом в Индиане некоторое время жил бродяга,– начал Сталл с того же, о чем поведал Ашиде Роу в Лексингтоне.– Мы с моим братом Робертом играли там и иногда его видели. Я предпочитал держаться подальше – было в нем нечто странное, отчего мне становилось не по себе,– а вот Роберт с ним подружился. Приносил ему еду и постоянно околачивался рядом. Взамен этот человек учил моего брата карточным фокусам.
Черный мужчина с белым лицом сочувственно кивнул; женщина осталась безучастной, ее взгляд давил на Сталла свинцовой гирей.
– Через некоторое время,– продолжил он,– я вообще перестал ходить в лес, но Бибби – то есть Роберт – по-прежнему туда наведывался.– Сталл изобразил подобие извиняющейся улыбки.– Бибби – это прозвище Роберта. В детстве я не мог произнести «Бобби» из-за… ну, моего состояния…
Сталл чуть откинул голову и широко открыл рот, позволяя мужчине и женщине хорошенько рассмотреть крабью клешню, которую представляло собой верхнее нёбо. Он делал это не для того, чтобы заставить их содрогнуться от отвращения; просто таков был его способ наглядно объяснить серьезность своего увечья.
В этот момент подошла официантка с водой для мужчины и пивом для женщины. Увидев Сталла с запрокинутой головой, открытым ртом и расщепленным верхним нёбом, откуда торчали зубы-сталактиты, она охнула и поспешила прочь. Маленькая узкоглазая каракатица, подумал Сталл, со звучным щелчком захлопнув рот.
– Мы никому не говорили про человека из леса. Держали это в тайне. Но когда однажды вечером Роберт не вернулся домой, я рассказал обо всем матери. О времени, проведенном там. О еде, которую мой брат носил мужчине, и о том, как Роберт тайком выбирался из дома посреди ночи, чтобы его увидеть. Мы с матерью вместе отправились в лес и нашли его там. Роберта. С распоротым животом. Повсюду кровь. Он был мертв уже несколько часов.
– Боже правый! Мои соболезнования,– сказал чернокожий мужчина с белым лицом.– Это просто чудовищно, Уэйн.
– А что насчет других детей? – спросила женщина.– Может, кто-то из соседских ребят ходил к этому человеку вместе с вашим братом?
– Мы жили на ферме, где разводили коров и кур. Она относилась к городской скотобойне. Около двухсот акров земли. Других детей поблизости не было. Как и соседей вообще.
– Значит, вы считаете, этот человек убил вашего брата? – уточнила она.
– А кто еще? – спросил Сталл.
– Мы думали, он действует иначе. Предоставляет другим исполнить работу вместо себя,– сказала она.– Что-то вроде… церемониала.
– Вы видели нож? – спросил мужчина, Уиллис.– Этот человек когда-нибудь показывал его вам?
– У него был нож с костяной рукояткой,– ответил Сталл. Очень красивый, едва не добавил он, однако сдержался.– Помню, видел его один раз. Полагаю, именно этим ножом он убил моего брата.
– Он никогда не пытался заставить вас сделать что-то с братом? – спросила женщина.– Или вашего брата – с вами?
– Нет, насколько помню. Но, как я уже сказал, в нем было нечто, отчего мне становилось не по себе. Я проводил с ним не так много времени, как Роберт.
– Полиция ничего не выяснила об том человеке? – спросил Уиллис.
– Ни малейших сведений. Эта трагедия подкосила мою бедную мать. Она всегда была такой… хорошей, солидной, надежной женщиной… но после убийства Роберта так и не оправилась. Каждый новый день не приносил результатов – этот человек исчез ночью, словно призрак, не оставив после себя никаких следов,– и состояние матери только ухудшалось. Дошло до того, что она едва могла заботиться о себе, не говоря уже обо мне, и, к сожалению, на некоторое время ее поместили в лечебницу.
На
