что мисс Стоунер занята, ей не до того, как я при этом выгляжу. Напротив, она будет считать меня рыцарем, ее героем, не побоявшимся ради нее отмочить нечто этакое. И вообще, если я хочу, он попросит ее заткнуть уши, чтобы она ничего не услышала.
– Но другие-то меня услышат!
– Так другие и должны вас услышать! – воскликнул Холмс и, махнув на меня рукой, взглянул с проснувшимся интересом на Перси. – Армитедж! Вы?
– Ну что вы, мистер Холмс!
– С кем я связался!
– Давайте все вместе! – вдруг предложил я. И сразу понял, как мне нравится собственная идея. Дружно, все вместе, словно на празднике. Как полагается, в подпитии, когда дружно всё, и дружны все.
– Зачем? – не понял Холмс.
– Мне так легче, – объяснил я. – Как будто мы поем песню или провозглашаем шумный тост.
– Для тостов, Ватсон, безусловно, самое подходящее время.
Но после того, как Перси признался, что ему тоже так легче, и что за компанию он тоже согласен как следует гаркнуть, Холмс сдался.
– Три-четыре!
Мы завопили. Кажется, даже с удовольствием. Точнее сказать, с чувством освобождения. Будто что-то вырвалось. То, что мучило всех нас последние несколько часов. У меня это был стыд за мой личный провал и боль за то, что я до сих пор никак не прощу Ройлотта. Выходит, не такой уж я великодушный человек, как хотелось бы мне думать. Может, от того все мои проблемы? Мы ревели и не могли остановиться, будто доктор Ройлотт бегает от своей любимицы по всему дому и зовет на помощь. Кто-то должен был нас заткнуть. Это сделала Элен. Одним своим появлением с тряпкой в руке. Что-то в ее лице было такое, что мы пришли в себя и умолкли разом, так что вышло очень даже удачно, будто и в самом деле кричал один человек, только с очень громкой глоткой. Холмс велел нам с Перси отправляться в участок, а сам занялся последними приготовлениями соответствующих улик.
– Что-то вы уж очень долго искали плеть, – заметил я Армитеджу, когда мы шли к коляске.
– Нужно было выставить этих грязных оборванцев. Нечего им тут делать.
– Вы про цыган? – догадался я. – Но разве они не предусмотрены условиями страхового договора?
– Если понадобится, их присутствие подтвердят многие. Из-за них вся округа возненавидела Ройлотта. А болтать им с полицией не следует. Кто знает, чего ждать от этих бродяг. Ненадежные люди.
Я пожал плечами. Может, он и прав. Все кругом не любят цыган. Что лучше для нашей версии – их присутствие или внезапное бегство – я и сам не знал. Но однако, как быстро он их выгнал! Вот так посреди ночи велел убираться на все четыре стороны, и они его безропотно послушались?
Перси взялся за вожжи, стегнул лошадь, и мы покатились по дороге в Летерхэд.
– Вы хоть знаете, где у них участок? – спросил я, так как сам не имел об этом ни малейшего представления.
– Знаю, – отозвался, не оборачиваясь, Перси.
– Где же вы переночуете?
– За меня не переживайте, доктор. Дойду пешком до следующей станции, а там сяду на первый поезд до Рединга. Взгляните, утро уже скоро.
Действительно, небо начало бледнеть. Перси уверенно исполнял функции кучера, и мы мчались во весь опор. Я был охвачен страхом перед предстоящим свиданием с полицией и не запоминал дорогу, так что опомнился, только когда Армитедж резко остановил коляску.
– Вот он, участок, – указал он мне на приземистое здание на краю небольшой площади. – А теперь до скорого свидания, доктор! Удачи вам, и следите за языком! Привет мистеру Холмсу!
И был таков. Никогда еще я не видел таких мгновенных исчезновений. Никогда меня так скоропалительно не бросали один на один с серьезными неприятностями. Я внимательно посмотрел на невзрачный флигель. Затем вздохнул и мысленно произнес последнее напутствие самому себе перед тем, как совершить еще один необратимый поступок.
Глава двадцать седьмая, в которой инспектор закрывает еще один вопрос
Из записей инспектора Лестрейда
Окончание записи от18 апреля 1892
Фаринтош, также привлеченный Берджессом ко второй части плана, легко убедил мать, что с приглашением Крейцера лучше бы не затягивать. Она и сама об этом подумывала. Вот только насчет предложенной им ближайшей субботы… Разве он забыл, что в субботу она идет на концерт? И он вместе с нею. Приезжает этот знаменитый итальянец-скрипач с труднопроизносимой и вдобавок незапоминающейся фамилией (впрочем, зачем ее запоминать, если ее все равно невозможно произнести! Миссис Фаринтош твердо запомнила только, что это точно не Паганини). Если ее Уильям и мог выпустить такое из виду, то она – никогда! Ни одно мало-мальски культурное событие не обходилось если не без ее участия, то уж точно без присутствия, так что отговаривать ее не было смысла. Филли и не отговаривал, а просто предложил заменить обед на ужин. Сразу после концерта. Идея миссис Фаринтош понравилась. Она предпочитала не признаваться в этом, но после событий возвышенного толка (а иногда и во время них, если те затягивались) у нее разыгрывался просто-таки зверский аппетит. Всякий зверь наделен голосом, вследствие чего способен издавать звуки в некотором диапазоне. Зверь миссис Фаринтош варьировал в интервале от рычания до урчания. Именно из-за особенностей своего пищеварения, упорно не желающего приобщаться к прекрасному, миссис Фаринтош предпочитала симфонические произведения камерным. Мысль о том, что по возвращении ее будет дожидаться заставленный угощениями стол, мгновенно подняла ей настроение.
Она еще не знала, что на концерт ей предстоит отправиться одной. Нет, конечно с сыном, но одной в том смысле, что тиара должна была остаться в доме, иначе в приглашении Крейцера не было смысла – поужинать после всего, что он натворил, ювелир мог бы и у себя. Предстояло разрешить последнее затруднение. Как разлучить миссис Фаринтош с ее любимицей хотя бы на час, требующийся Крейцеру, тем более во время такого мероприятия? Ведь не для того она отвозила предмет своей гордости в починку, чтобы тот пролеживал в футляре! Разумеется, она собиралась надеть свою тиару, надеть для итальянца с его ужасной фамилией (ее место было в первом ряду) и предвкушала этот момент до такой степени, что, по правде говоря, у нее совсем не нашлось времени ознакомиться с программой концерта.
Филли, неплохо знавший свою мать, нашел хитрый довод. Памятую о ее стремлении сделаться не только значительнее, но и утонченнее, он скептически обронил, что, если она наденет свое ослепительное украшение, многие, если не все, сочтут, что она появилась на концерте не ради музыки, а с целью произвести впечатление, одним словом, покрасоваться. Подлинной аристократии, как она могла бы понять, такое поведение не свойственно (Филли, правда, не стал уточнять, что нередко такая скромность родовитых особ объясняется тем, что красоваться им давно уже нечем). Трюк сработал. На ниве собственного просвещения и культурного развития миссис Фаринтош прилагала такие усилия, что считала справедливым, если другие будут не только знать об этом, но и понимать правильно. Мысль о том, что ее искренние побуждения могут счесть за ужимки выскочки из низов, ужаснула ее. И как ей только раньше не приходило такое в голову! И почему Уильям только сейчас подсказал ей про это катастрофическое упущение! Ведь, в самом деле, наверняка прежде пусть и не все, но многие именно так и думали. Забегая вперед, отметим, что с тех пор жизнь миссис Фаринтош, по крайней мере, ее заметная со стороны часть изменилась кардинально. Отныне она появляется в своей тиаре, как впрочем, и в других украшениях, исключительно на светских мероприятиях (куда входят и домашние приемы), тогда как на культурных ее наряды почти вызывающе скромны. Так совсем недавно в общественной библиотеке ее видели в одеянии, куда более подходящем монахине, так что ни у кого не возникло ни малейших сомнений в том, что миссис Фаринтош заглянула в читальню исключительно ради того, чтобы почитать.
С увольнением Эванса беспорядок в доме
