смерть дочери, да еще при таких обстоятельствах, стала для нее тяжелым ударом.
— А как вы думаете?
— Она не винила себя в том, что произошло? Не сокрушалась из-за того, что не уследила за дочерью? Или она обвиняла кого-то еще? Вы не помните? Как она отреагировала на случившееся?
— Ну, расстроилась, конечно, — ответил Эймюндюр. — А как иначе? Да и на их отношениях с моим отцом эта история сказалась. Вскоре он решил от нее съехать — ну и я вместе с ним, разумеется. С тех пор я не поддерживал с той женщиной никаких контактов. Несколько лет я работал за границей, а потом стал ходить в море.
— Я, вообще-то, хотел узнать, не высказывала ли мать Нанны претензий к следствию? — уточнил Конрауд. — Не выражала ли она сомнений относительно того, что смерть Нанны была случайной?
— Да вроде нет.
— А вы не помните, боялись ли кого-то дети на Скоулавёрдюхольте? Они вам ничего такого не рассказывали? Не говорили о ком-нибудь, кто внушал им страх?
— Ну… ходили всякие слухи, но не то чтобы они касались только Скоулавёрдюхольта. Таскались там… озабоченные, как их называли. Но их везде хватало.
— Вы имеете в виду мужчин, которых девочкам следовало остерегаться?
— Ну да… Погодите-ка — вы на извращенцев что ли намекаете?
— Например.
Эймюндюр только покачал головой.
— Вы не знаете, обращалась ли мать Нанны к экстрасенсам, после того как погибла девочка?
— К экстрасенсам? Да нет. Не помню такого. Может, и обращалась, но я об этом не слышал.
— А носил ли кто-нибудь из вхожих в семью — родственник или знакомый — плащ? Или шляпу? Я, конечно, понимаю, что в те времена чуть ли не каждый мужчина ходил в плаще и шляпе, но дело в том, что примерно в тот же промежуток времени, когда утонула Нанна, поблизости от Тьёднина видели мужчину, одетого именно так.
Эймюндюр покачал головой.
— А не было ли среди близких к семье людей кого-то, у кого были проблемы с ногами? Не хромал ли кто-нибудь их них? — спросил Конрауд, помня о том, что ему рассказал Лейвюр Дидрикссон о человеке, которого заметил на Соулейяргата.
— Понятия не имею. Честно говоря, вы меня удивляете — не понимаю, зачем вы мне задаете все эти вопросы. И зачем вы вообще сюда пришли? Что вы хотите выяснить? Это был несчастный случай. Так нам сказали. А теперь, все эти годы спустя, появляетесь вы и говорите, что это не так?
— Да нет же, — покачал головой Конрауд. — Никаких конкретных тому доказательств у меня нет. Просто когда я изучал архивные материалы, у меня возникло ощущение, что расследование было проведено некачественно и завершилось чересчур поспешно. Понимаю, что для вас мало приятного возвращаться в памяти к тем событиям, и не стану вас дольше задерживать, но очень прошу вас: свяжитесь со мной, пожалуйста, если вдруг вспомните что-нибудь — пусть даже самую незначительную деталь — касательно случившегося.
Поднявшись, Конрауд написал свой номер телефона на лежавшей на столе газете и открыл дверь в коридор. Там никого не было. Эймюндюр, бывший жилец ниссеновского барака на Скоулавёрдюхольте, продолжал стоять возле плиты, испачканной засохшими брызгами овсяной каши.
— А вы что, угрожаете своим соседям? — неожиданно спросил Конрауд.
— А? С какой стати мне им угрожать?
— Если все-таки угрожаете, советую вам этого больше не делать.
— Никому я не угрожаю. Это вам та баба наговорила? Она — врунья.
Конрауд ограничился тем, что повторил свои слова о недопустимости угроз в адрес соседей, и уже закрывал за собой дверь, когда внезапно вспомнил о главном вопросе, который собирался задать Эймюндюру. По сути, он ради этого и пришел.
— А вы случайно не помните Наннину куклу? Ту, что нашли в озере, когда случилась трагедия?
— Я помню куклу, с которой она играла. Да там уже и не кукла была, а одно название — вся потрепанная. Вы, видимо, о ней и говорите — других у Нанны не было. Мать ей все повторяла, что она уже слишком большая, чтобы играть в куклы, но та ее и слушать не хотела.
— Значит, вы видели, как Нанна с ней играет?
— Ну конечно. Девочка-то была особенная… Как сказать?.. Немного отставала в развитии. Она хранила в той кукле всякую всячину — откручивала у нее голову и складывала внутрь что ни попадя: рисунки, например, которые сама и рисовала. Для своего возраста она хорошо рисовала — этого у нее было не отнять. Я видел однажды, как она сложила вчетверо какой-то рисунок и сунула его в куклу.
— А вы не знаете, куда подевалась та кукла?
Эймюндюр покачал головой:
— Понятия не имею. А вообще… Вроде как отец мне рассказывал, что попросил парня выбросить ее, но я вряд ли вспомню…
— Парня?
37
Слова никак не хотели складываться в строфы, что неожиданностью не являлось. Почти целый день — с полудня и до самого вечера — Лейвюр провел в бесплодных попытках сочинить хоть строчку. Разложенные на столе листы бумаги он достал из упаковки, которую приобрел много лет назад, когда в последний раз брался за стихосложение. Тогда он заплатил за нее кругленькую сумму, поскольку бумага была самого лучшего качества: отличалась плотностью и прекрасно впитывала чернила. Теперь ее листы обветшали и пообтрепались по краям. В свое время Лейвюр собирался начисто переписать на них свои стихи, но в результате их постигла та же судьба, что и другие бумаги, которыми был полон его кабинет: они хранили лишь расплывчатые воспоминания о строфах, которые так и не созрели, чтобы лечь на страницы будущих книг. Лейвюр как-то сравнил эти строфы с детьми, что ушли из жизни, не достигнув отрочества.
Походив некоторое время взад-вперед по комнате, он решил выйти на прогулку, которая, однако, получилась короткой, поскольку начался дождь. Вернувшись домой, Лейвюр приготовил себе кофе, пить который он любил горячим, почти обжигающим, — едва теплый, застоявшийся кофе казался ему совершенно не пригодным для употребления. Тут он вспомнил об одном своем коллеге по перу, весьма недооцененном столпами литературы и обладавшем интеллектом, который заслуживал гораздо более высоких похвал. Вот он пил кофе исключительно в холодном виде, чем очень кичился, — настолько, что даже написал об этом стихотворение (по правде говоря, не самое лучшее в его творчестве).
Набив трубку табаком, Лейвюр зажег ее, затянулся дымом и снова подумал об муках сочинительства. Писать стихи было непросто. Ему это всегда стоило больших усилий, так что, еще учась в университете, он купил два учебника поэзии, изданных на английском языке. Их он
