настолько уверена в себе, как мне кажется. Но, по крайней мере, я поспала. Первая полноценная ночь сна за последние дни – меня наконец-то настигло изнеможение.
Вода расслабляет и мой разум, и мои мысли уносятся к месяцу, последовавшему за похоронами Мейбри. Мама все время лежала в постели. В конечном итоге я заставила ее встать. Наклонила ее голову над раковиной на кухне и помыла ей волосы, одела ее в чистую одежду. Потом она обняла меня. Крепко прижалась ко мне и зарыдала мне в шею.
– Мне так жаль, – выдавила она между рыданиями. – Я должна была справиться лучше.
Вода в душе становится холодной, я вскрикиваю и уклоняюсь от ледяных струй. Но от воспоминаний мне не уклониться. От жестокой правды в маминых словах. От того момента ясности, когда она была честна и открыта, не прячась за кривляньями и прочими проявлениями своей «разносторонности». Тупая боль растекается у меня в груди. В самой глубине души раздается голос, который я хотела бы игнорировать: «Звучит знакомо?» Я выхожу из кабинки, чтобы вытереться, и тут слышу это. Некий звук за пределами спальни. Я замираю, кутаясь в полотенце, с мокрых волос капает вода. Вот оно снова. Скрип. Как будто кто-то ступает по старым половицам. Затем звук исчезает. Я стою неподвижно минуту, но, не услышав ничего больше, тихо вхожу в спальню.
Комната пуста. Кровать по-прежнему не застелена. Все так, как было, когда я ложилась спать минувшей ночью. Коробки и мой чемодан на своих местах. Старый телевизор по-прежнему стоит на полу. К счастью, кассеты с записью с камеры наблюдения здесь больше нет. У меня есть сильное ощущение того, что она стала бы заменой автоответчику на телефоне Мейбри, если бы я это допустила.
Звук больше не повторяется, но я все равно беру с тумбочки пистолет и иду вниз, держа его в руках. Весь дом залит светом из окон. Буря миновала. Здесь тоже все на своих местах. Входная дверь по-прежнему заперта.
Мобильный телефон у меня в руке звонит, и я вздрагиваю.
– Да чтоб тебя! – Посмотрев на экран, я вижу имя своей матери и провожу пальцем по экрану, принимая звонок.
– Ты уже дома?
Я окидываю взглядом прихожую Тенистого Утеса.
– Еще нет.
– Девочка моя, тебе лучше убираться оттуда.
Я хочу рассказать ей о своем срыве из-за Мейбри. О прахе. Обо всем. Я действительно хочу поговорить. Но я не могу подобрать слова.
– Я скоро уеду отсюда, – обещаю я.
– Вчера ко мне заходил врач.
Я выхожу на крыльцо и сажусь на ступеньки.
– Ой, мама, я оставила ему сообщение и забыла перезвонить. Дела здесь приняли… немного… суматошный оборот.
Через лужи во дворе перескакивают белки, в каждом тенистом уголке квакают лягушки. Горячий, пропитанный солью воздух висит над крыльцом, как мокрое одеяло.
– Он хочет, чтобы я попробовала новое лекарство.
Я не слышу в ее голосе горечи, но продолжаю соблюдать осторожность.
– Я беспокоюсь за тебя. Я волнуюсь, когда ты перестаешь принимать лекарства. Я просто хочу, чтобы ты была здорова.
– Ну, я сказала ему, что попробую.
Это заставляет меня сесть ровнее.
– Правда?
– Правда. Ты же знаешь, что не ты одна беспокоишься. Я тоже волнуюсь.
Я делаю долгий выдох. Это самое разумное, что она говорила за последние месяцы. У меня такое чувство, что она уже начала принимать то, что прописал ей врач.
– Твой голос звучит очень хорошо, мама. Бодрее, чем раньше.
– Да, но сегодня утром я не выспалась. Твоя подруга пришла слишком рано. Разбудила меня. Слишком много посетителей.
– Кто к тебе приходил? Эми?
Мама кашляет мне в ухо, прочищает горло.
– Нет. Другая дама.
Кровь стынет у меня в жилах.
– Какая другая дама?
– Такая, нарядная, она еще одевается совсем как ты. Рита Мид.
– Что?! – Я вскакиваю с лестницы. – Какого черта?!
– Деловая такая, как пчела. У нее было много вопросов о моей старой машине, о тебе и о какой-то девочке по имени Эмили.
– Черт возьми, мама. Что ты ей ответила?
– Я сказала ей, чтобы она убиралась из моей палаты вместе со своими моднявыми брюками.
Я улыбаюсь.
– Конечно, ты не могла поступить иначе.
– Кто эта женщина?
– Извини. Она… Я не знаю, кто она. Мы обсуждали некоторые вещи. Она журналистка.
– Мы уже говорили об этом, Уилламина. Тебе не следует ни с кем разговаривать. Это не имеет к нам никакого отношения. Тот идиот выбрался из машины. Ты сама так сказала. – Мама снова кашляет, и на этот раз кашель длится до тех пор, пока она не отхаркивает мокроту из горла. Я слышу, как она сплевывает.
– Это отвратительно, что Рита приехала к тебе. Она просто ищет материал для своей статьи, вот и все. Но она должна была сказать мне, что хочет поговорить с тобой.
Мама продолжает бубнить мне в ухо что-то о Рите, но я не слушаю. Я открываю мессенджер и пишу сообщение Рите:
Какого черта ты творишь?
Ответ приходит быстро:
Почти вернулась. Объясню. Встретимся через час «У Тейлора».
* * *
Я сижу в «Напитках и закусках у Тейлора», попивая кофе, когда в зал входит Рита. Она машет мне и, щелкая каблуками, направляется к дальней стойке. Заказывает кофе и подсаживается ко мне. Выглядит она безупречно, хотя должна была вести машину без остановок, чтобы вернуться в Брокен-Байу так быстро.
Я поворачиваюсь к ней.
– Ты была у моей матери? Серьезно?
– Извини, я должна была сказать тебе заранее. – Ей приносят кофе, и она делает огромный глоток. – Мне понравилась твоя мать. Свирепая женщина.
– Начинай объяснять.
Рита подается вперед. Глаза у нее блестят, зрачки расширены. Эта история для нее – как наркотик, и несмотря на безупречную прическу и аккуратно накрашенные губы, видно, что она поддалась этому наркотику. Что-то в ней выглядит неправильно. Она слишком напряжена, слишком настойчива.
– Я должна была поговорить с ней. С твоей матерью. Я должна была поговорить с женщиной, которой принадлежала та машина. Я хотела выслушать ее версию того, что случилось в ту ночь, когда она послала тебя избавиться от этой машины. Я хотела видеть ее лицо, когда она будет мне это рассказывать, хотела пережить это вместе с ней.
– И как все прошло?
– Не очень хорошо. Она велела мне выметаться за дверь вместе с моей моднявой задницей. – Рита смеется.
– Я могла бы поберечь тебе силы и время, затраченные на эту поездку.
Рита снова прихлебывает кофе, хотя, судя по ее трясущимся рукам, сейчас это для нее совершенно лишнее.
– Я только
