вроде переклички, так как в противном случае наша группа, дезориентированная тьмой и не готовая к таким препятствиям, рисковала разбрестись в разные стороны. Когда, наконец, мы достигли лужайки, нам велели остановиться, однако две фигуры, презрев приказ, двинулись через открытое пространство к дому. Остальные, включая меня, принялись кричать им, думая, что они не расслышали указание гида, но оказалось, что это были актеры, изображающие мистера Холмса и его верного напарника. По замыслу авторов постановки они должны были пройти рядом от нас именно в этом месте, чтобы мы могли получше рассмотреть, как они ловко влезут в окно, уберут с подоконника лампу и закроют за собой ставни, хотя на мой взгляд ничего особенного в этом трюке не наблюдалось: окно располагалось на такой высоте, что в него влезла бы и хромая старуха. Тем не менее, мы убедились, что наши герои ни в чем ей не уступили. Правда, перед тем, как они это проделали, на лужайку то ли выскочил, то ли выкатился какой-то малорослый сгорбленный субъект с удлиненными верхними конечностями. Судя по его поведению, вероятнее всего, он сбежал из лечебницы для опасных душевнобольных, однако гид уверил нас, что это то ли павиан, то ли изображающий его актер. Точной информацией он не располагал, поскольку второй иногда заменял первого ввиду того, что первый после исполнения своего эпизода, случалось, исчезал в неизвестном направлении. В любом случае, кем бы ни был этот тип, он добился от нас примерно того же эффекта, что был описан в «Пестрой ленте»: все мы оторопели, наблюдая, как он катался по траве, корчил нам рожи и выкрикивал непристойности и ругательства. Входит ли подобное в повадки малоизвестного для публики животного, или этот малый просто издевался над нами, так или иначе, следует признать, что выглядело это весьма впечатляюще.
Затем мы проследовали в дом. Отдельной благодарности заслуживает тот факт, что нас не заставили лезть в окно, а завели традиционным путем через входную дверь. Там нас поджидала настоящая готическая атмосфера, вполне подобающая случаям, когда устроители добиваются от посетителей ощущения гнетущего ужаса… или когда они же бессовестно экономят на освещении. Лужайку хотя бы заливала светом луна, а тут на весь дом нашлось лишь несколько жалких свечей, чьи мерцающие огоньки рассмешили бы даже светлячков. На наше счастье двери комнат были предусмотрительно сняты с петель, и дрожащий свет этих робких маяков, что называется, кончиками пальцев все ж таки дотягивался через дверные проемы до коридора, благодаря чему мы не оказались в полной темноте.
Как только гиду удалось собрать всех нас в коридоре (правильнее будет сказать, что мы столпились там, ибо для столь тесных помещений мистер Паппетс набирает чересчур большие группы), он предложил нашему вниманию первую комнату, где перед нами предстал актер, играющий доктора Ройлотта. Тоже старик, но не крепкий и рослый, как герой рассказа, а какой-то мешковатый, к тому же шаркающий и с дрожащими руками, что конечно же сильно снижало эффект от его зловещих манипуляций. Он старательно изображал перед нами сцену подготовки к злодеянию – копошился вокруг какого-то ящика, влезал на стул и слезал с него, бесконечно примеривался к отверстию в стене под потолком, видимо, прикидывая заранее, как будет попадать в него кончиком змеи, а также прикладывал ухо к стене, пытаясь услышать, уснула ли будущая жертва. В общем, много суетился, скорее не давая заснуть, нежели наоборот, в частности несколько раз он довольно громко натыкался на предметы мебели, а однажды и вовсе уронил стул. Все эти нервозные метания отдавали такой неуверенностью, что было непонятно, чьи именно приготовления нам демонстрируются – доктора Ройлотта к совершению преступления или актера к исполнению роли готовящегося к преступлению Ройлотта.
Во второй комнате все выглядело более убедительно, однако тоже не лишенным своеобразия, поскольку авторы постановки решились совместить в одной сцене сразу несколько эпизодов. В связи с этим глазам публики предстала, на мой взгляд, немного переполненная кровать. На ней расположились как актриса, изображающая мирно спящую в ожидании укуса Джулию Стоунер, так и сидящие рядком ближе к краю те двое, что обогнали нас на лужайке. Они как бы караулили сон юной красавицы, то есть изображали засаду в решающую ночь при условии, что девица дожила до такого счастливого момента. Но, вместе с тем, иногда они, не сговариваясь вставали и начинали внимательно осматривать шнур от звонка, вентиляционное отверстие и ножки кровати, а один раз даже вместе попытались сдвинуть кровать с места, как бы убеждая публику, что либо кровать привинчена к полу, либо лежащая на ней особа чересчур пышна. Затем гид отвел нас в третью комнату, чтобы мы смогли убедиться, что злодей и в самом деле сделал ее совершенно непригодной для проживания. То ли под влиянием времени, то ли вследствие недолгого, но активного пребывания юных воспитанников несостоявшегося работного дома, но стена действительно окончательно и полностью обрушилась.
С этого момента последовательность действа несколько скомкалась. Повествование от эпизода засады, развитие которого предвкушали зрители, без предупреждения перескочило в еще более далекое прошлое к сцене гибели Джулии Стоунер, о чем собравшихся известил истошный вопль. Оглушенные им посетители, не дожидаясь знаков гида, бросились, насколько позволял узкий дверной проем, проталкиваться из третьей комнаты назад в коридор, чтобы как раз успеть разглядеть женскую фигуру в ночной рубашке, пока она еще держалась на ногах. Пойдя навстречу пожеланиям публики, столкнувшейся с упомянутой трудностью, фигура довольно долго выкрикивала одну и ту же фразу «Боже мой, Элен! Пестрая лента!» с монотонной интонацией пастуха, сзывающего отставших от стада коров, пока наконец, гид, поверхностно пересчитав всех, не дал отмашку. После этого фигура замертво упала на мягкую подстилку, специально размещенную на полу в том месте, надо полагать, ради предотвращения последствий ударов об твердую поверхность. Всеобщее возбуждение не описать словами даже мне. Задние, которые только слышали вопли, но не имели возможности рассмотреть их источник (в особенности те, кто не сумел даже покинуть третью комнату), напирали на остальных, так что передние с трудом удерживались от того, чтобы не наступить на упавшую, а она, в свою очередь, чтобы этого не произошло, была вынуждена все время откатываться и подавать сей маневр как предсмертные судороги. Та часть публики, которой повезло в этой толчее оказаться как раз напротив открытого взору проема второй комнаты, увидела, что сыщики повскакали со своих мест. Тот, что был в кепке, весьма отдаленно напоминающей головной убор мистера Холмса из иллюстраций мистера Пэйджета [Сидней Пэйджет – художник, иллюстрировавший рассказы Конан Дойла о Холмсе в «Стрэнд мэгаззин» – Прим. автора], бешено колотил по шнуру, крича «Вы видите ее?!», а второй, то есть доктор Уотсон, всем видом демонстрировал нерешительность, не зная, к кому присоединиться, возможно из-за того, что не понимал, кого имеет в виду Холмс – змею на шнуре или лежащую в коридоре девицу в ночной рубашке, которую доктору через лишенный двери проем было видно очень хорошо.
Из-за такого совмещения эпизодов старик, играющий Ройлотта, и без того тип довольно избыточный, погрузился в совсем уже кипучую деятельность. Он то выскакивал в коридор к лежащей ничком падчерице, чтобы влить ей в рот коньяку, то так же бегом возвращался к себе, где падал на стул и начинал так же истошно, как и та, вопить и сучить ногами. Один раз он даже выхватил из камина кочергу и попытался согнуть ее, но у него ничего не вышло, и его трясущиеся руки выронили ее так же, как до того уронили стул.
В общем, если бы билет мне пришлось приобретать за счет собственных средств, я бы хорошенько подумал. Многое, если не все, нуждается в доработке, однако следует признать, что даже в нынешнем виде представления пользуются успехом. Публика хлопала, актеры кланялись, и все выглядели довольными.
При этом дела Паппетса далеки от того, чтобы их можно было назвать безоблачными. Дело в том, что небезызвестный Персиваль
