жившего здесь Джереми проводить ее до квартиры. – Я не знала… А Джереми дома?
– Это который жил здесь раньше? Откуда мне знать, где он. Я въехал только на этой неделе. Вы его подружка?
– Да… Нет… Не в том смысле, – пробормотала Хэл. Она подхватила чемодан и опять почувствовала острую боль в ногах. – Я здесь живу, наверху.
– А-а, понятно. Тогда в следующий раз не забывайте ключ, ладно? Я спал.
– У меня есть ключ. Дело не в этом. Я просто хотела… Слушайте, а вы никого не видели тут? Ну, не ошивался ли тут кто-нибудь? Лысый такой, плотный?
– Да вроде нет, – коротко ответил мужчина. Он потерял всякий интерес к разговору и потянулся назад к своей двери, явно мечтая вернуться в постель. – Бывший, что ли?
– Нет… – Хэл подтянула чемодан, размышляя, сколько она может сказать. – Нет, я… Понимаете, я должна ему денег. А он не очень… идет навстречу.
– А-а… – Мужчина поднял руки, отгородившись от Хэл, и сделал несколько шагов назад. – Знаете, не впутывайте меня в свои дела, дорогуша. Ваши деньги – ваше дело.
– Я вовсе не прошу вас впутываться, – резко ответила Хэл. – Я просто спросила, видели ли вы кого-нибудь.
– Нет. – И мужчина захлопнул дверь у нее перед носом.
Хэл пожала плечами и вздохнула. Это не вселяло особого оптимизма, но что ж, и на том спасибо.
Взбираясь по лестнице к своей чердачной квартирке, она держала перед собой чемодан, и вдруг ей отчетливо представилась узкая лестница в Корнуолле и девушка, поднимающаяся наверх и исчезающая в темноте. И Хэл задрожала – не только при мысли о том, что могло ожидать ее в квартире.
На самом верху она помедлила, стараясь унять дыхание и прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. Дверь была закрыта, заперта, никаких признаков того, что ее взламывали, но ведь в прошлый раз на вид тоже все было нормально. Понятно ведь, пришли один раз – могут прийти и второй.
Хэл пригнулась и заглянула под дверь, в лицо ей ударил холодный сквозняк. Никаких признаков движения в узкой щели, никаких ног, неподвижно стоящих за дверью.
Наконец, вооружившись телефоном, как оружием, и поместив палец на клавишу с цифрой девять, она как можно тише вставила ключ в замок, повернула его и быстрым движением распахнула дверь, потом так же одним рывком открыла дверь в комнату, та стукнулась о стену с грохотом, отдавшимся в тихом коридоре.
В комнате никого не было, стояла тишина, и Хэл слышала единственно биение собственного сердца. Никаких шагов. Тем не менее она не отпустила телефон, пока не проверила каждый уголок, каждую щелочку, от ванной до шкафа и закутка в глубине комнаты, где хранился пылесос. Только тогда сердцебиение улеглось, она закрыла входную дверь, навесила цепочку, задвинула засов, плюхнулась на диван и провела по лицу дрожащими руками.
Здесь оставаться нельзя, это очевидно.
Хэл редко плакала, но сейчас, сидя на старом потрепанном диване, на котором скакала в детстве, перед холодным газовым обогревателем, который мама столько раз зажигала, когда Хэл возвращалась из школы, она почувствовала, как горло перехватило от непролитых слез, и несколько капелек жалости к себе проползли по носу, оставляя мокрые следы. Но затем Хэл глубоко вздохнула и утерла слезы. Нечего плакать. Это не поможет. Нужно действовать.
Однако прежде чем действовать, надо узнать правду, получить ответы на вопросы, которые она задавала себе, с тех пор как получила письмо от Тресвика. Выслушивать ложь и лгать самой ей надоело. Пришло время правды.
В животе заурчало, Хэл сделала себе тост и пошла с ним в спальню. Вытащив из-под кровати ящик, она перевернула его, вытряхнула содержимое на ковер и начала смотреть.
В таком перевернутом порядке наверху оказались самые давние бумаги – недействительные паспорта, аттестаты, старые письма, фотографии… Правда, бумаги были перепутаны, их слишком часто перекладывали из ящика в ящик, чтобы они сохранили строгую хронологию. Хэл наугад открыла один конверт, но там оказались только справки о состоянии маминого банковского счета – ничего интересного.
Дальше шла стопка ее детских фотографий. Вот ей месяцев шесть, она улыбается невидимому фотографу. В другом конверте обнаружился оригинал договора об аренде квартиры, чернила поблекли, печать в углу порыжела. Договор был датирован январем 1995 года, за несколько месяцев до рождения Хэл. Шестьдесят фунтов в неделю, мамина подпись. Сумма показалась неправдоподобно низкой, даже по тем временам, и Хэл, пожалуй, рассмеялась бы, если бы ее не душили слезы.
Но плакать нельзя. Нельзя поддаваться жалости к себе. Составлять планы, думать, куда податься, она будет завтра, а прежде нужно сосредоточиться на первоочередном. Она не сможет взять все это с собой, с нее хватит возни с одеждой и другим необходимым барахлом. Значит, надо отложить стопку на выброс. А из оставшегося сделать стопку бумаг, касающихся мамы, еще одну стопку – квартира и еще одну – необходимые документы: паспорта, метрики, все, что может понадобиться для новой жизни. Наконец, на кровать она решила откладывать то, что имеет отношение к Корнуоллу и Трепассену, пусть и косвенное. Может, попадется что-нибудь, что укажет на связь с Вестуэями, что придаст опору под ногами, которая так нужна, чтобы выпутаться из всей этой неразберихи.
Первой на кровать полетела открытка. На обороте она была пустой, но перевернув ее, Хэл вздрогнула, так как узнала гавань Пензанса. Открытка была поделена на четыре части: внизу слева пензанская гавань, справа вверху остров Сент-Майкл-Маунт и еще два квадратика с выступающими в море скалами, которые Хэл не узнала. Связь – конечно, хлипкая, непрочная, – но все-таки связь.
Однако когда она наткнулась на целую пачку перевязанных веревкой писем, у Хэл замерло сердце. Получатель – Маргарида Вестуэй, адрес в Брайтоне был Хэл неизвестен, почтовый штемпель Пензанса. Хэл заглянула в первое письмо. Обратный адрес не был указан, а чернила так поблекли, что трудно разобрать слова.
Пишу через Лиззи… – дальше неразборчиво, – пожалуйста, не беспокойся о депозите. У меня остались кое-какие деньги от родителей, а кроме того, я займусь… Нет, не знаю. Стану гадать на брайтонском пирсе или заделаюсь хироманткой на пляже. Что угодно, лишь бы вырваться.
Писем было довольно много, чтобы прочитать их, потребуется немало времени, а поблекшие чернила легче разбирать при дневном свете. Хэл решительно положила письма на кровать и вернулась к бумагам.
Она дошла лишь до половины ящика, когда наткнулась на что-то, завернутое в старое кухонное полотенце. На ощупь вроде книга. Нахмурившись, Хэл вытащила сверток. Тут полотенце развернулось, и содержимое упало ей на колени. Нет, не типографская книга.
