— «Блоу-ап», — сказал Трешнев.
— Что? — не понял Борька. Она, впрочем, тоже не поняла.
— Есть такой фильм, — пояснил президент. — Там как раз это и происходит: фотограф снимает одно, а потом обнаруживает в кадре и другое — убийцу.
— Шел в комнату — попал в другую, — так же отрешенно произнес Трешнев.
— С вами не скучно, — улыбнулся Борька. — Что-то знакомое. А фильм я посмотрю обязательно.
У Трешнева неожиданно заиграла пахмутовская «Мелодия», всем, и Ксении в том числе, знакомая по песне в исполнении Магомаева. Академик-метр д’отель, извинившись, ответил, и его голос сразу приобрел бархатные оттенки.
Ему что-то говорили, он слушал, и его потрепанное вчерашним алкоголем лицо на глазах у всех разглаживалось.
— Конечно, знаю… Конечно, были… Вот как! Точно помнишь?.. Нет, я не сомневаюсь в твоих интеллектуальных способностях, просто дело очень серьезное… Я, кстати, сейчас беседую со следователем… Может, и ты приедешь?.. Ну, понятно… Договорились. Сразу позвони!
Своим сугубо женским чутьем Ксения поняла, что Трешнев разговаривает с Инессой.
Нажав на отбой, он посмотрел ей в душу своими зелеными глазами наглого кота и сказал как ни в чем не бывало:
— Звонила Инесса. У нее сейчас перемена, поэтому коротко…
«Убить Трешнева здесь же! Дайте ноутбук!»
— Очень важная информация. Конечно, Инесса уже слышала и про убийства, и про то, что вокруг. Но как раз про Абарбарова сейчас мне напомнила, что он учился в нашем колледже. Уже тогда начинал писать, показывал мне свои первые рассказы, а я посоветовал ему поступать в Литинститут! Ксюня, помнишь его, когда ты у нас работала?
От этого «Ксюня» Ксения окончательно онемела и вновь потянулась к винограду на трешневской тарелке.
— В лицо я-то его точно не помню… сколько времени прошло… — продолжал рассуждать Трешнев, а Борис внимал этому похмельному дискурсу. — А не помню его потому, что фамилия у него была тогда другая. Не Абарбаров, а Каценелебоген… И вот Эсса… то есть Инесса, утверждает, что я ему еще тогда посоветовал взять какой-нибудь псевдоним покороче и попроще… — Он горделиво посмотрел на присутствующих, приобщая себя к славе Абарбарова, достигшего славы знаменитой премии. — В самом деле и рассказы его как-то начинают вспоминаться… Что-то о любви и разлуке… Да… Меня тогда порадовала его наблюдательность… много живых деталей… Неужели я тебе не давал их читать? Или это было не при тебе?
— Да, это было не при мне! — опомнилась Ксения. — Абарбаров вчера и вправду был заметно расстроен. Но после того как поговорил с Ребровым, вроде бы смягчился…
— Да, Антон действительно был парень мягкий, — будто окончательно вспомнив, подтвердил Трешнев. — Вот, даже в педколледж поперся… хотя Инесса говорит, он его не окончил… забрали в армию… попал в Чечню… Но, по ее словам, в Литинституте он точно учился…
Ксении, которая наблюдала вчера, как напивается, не пьянея, Трешнев, пришло в голову, что и Абарбаров тоже мог в таком виде схлестнуться с Горчаковским в туалете и при этом невзначай прикончить его…
Но что тогда произошло с Элеонорой Кущиной?
Стала свидетельницей и была тем же Абарбаровым задушена?..
После чего он не видимо ни для кого исчез… Убил, задушил и исчез в совершенно пьяном виде.
Бред!
— Можно еще ваши фотографии с Абарбаровым? — попросил Бориса президент.
Он, словно принюхиваясь, стал всматриваться в них, затем повернул ноутбук к Караванову:
— Воля, по-моему, это Пахарь-Фермер!
Академик… как его… учреводитель тоже стал крутить фотографии…
— Да, Леша, конечно, это Пахарь-Фермер. Давненько мы его не видели.
— А мы его и не должны видеть. Он на наши фуршеты не ходит. И как раз это странно, что вдруг пришел.
Борис вопросительно смотрел на своих гостей.
— Мы с Владимиром знаем этого человека. Точнее, узнаем, — пояснил Ласов. — Это довольно известный конъюнктурщик-графоман, можно сказать, с трагической судьбой. Служил в пограничных войсках, начал перед самой перестройкой как комсомольский поэт в журнале «Молодая гвардия»… Но по причине особой бездарности даже с ними у него не сложилось. Одно время пытался уловить новые веяния, носился повсюду с поэмой «Пахарь-фермер», отчего и получил свое прозвище… Довольно навязчив…
— Это так! — подтвердила Ксения. — Более чем навязчив, попросту нахал. Он от Абарбарова не отходил, прилипал прямо. Хотя казалось, что они очень мало знакомы.
— Говорят, недавно он написал поэму к двадцатилетию КПРФ, но коммуняки его послали… — добавил Караванов. — Он и к Жириновскому подкатывался, но там дело чуть не закончилось мордобоем.
— Ну вот, — сказал Борис. — А говорите, не ходит на ваши фуршеты. Он, как видно, всюду ходит.
— Нет-нет. — Трешнев тоже стал рассматривать фотографии. — Этот товарищ действительно позиционирует себя как поэт-патриот, а почти всех остальных считает запроданцами США и Евросоюза… Хотя я, например, монархист-реформист и христианский фундаменталист… — И опять Ксении было непонятно, ёрничанье ли это или шутовское прикрытие чего-то серьезного. — Он на этой церемонии не должен был появляться. Не то чтобы там фильтры стоят и его бы не пропустили, просто потому, что он сам бы не пришел.
— По-моему, Андрюша, ты усложняешь! — возразил Ласов. — Человеку вдруг подперло выпить… или добавить… вот он и припер туда, где есть халява.
— А фамилию вы его не помните? — нетерпеливо спросил Борис.
— Кто ж ее вспомнит, — почти хором ответили члены президиума Академии фуршетов.
— Хотя, — Ласов поднял вверх палец, — я отсюда надеюсь успеть в библиотеку. Закажу там «Молодую гвардию», посмотрю его ранние публикации…
— Между прочим, — Трешнев был серьезен, — не хочу ни на кого бросать тень, но… вы же лучше меня понимаете, что все эти алиби личные. За каждым из лонглистников, подавно шортников стоит какое-то издательство. Победа Горчаковского — это поражение для этих издательств, потеря в тиражах. Финалист — не лауреат. Его можно раскручивать в короткий период между объявлениями шорт-листа и лауреата. А потом интерес у публики падает…
— Послушать вас, — сказал Борис, — так получается, что главное не хорошую книгу написать, а засветиться, попасть в какие-то таблоиды, в какие-то списки.
— Увы, — сказал Ласов, — реклама даже в советское время была отчасти двигателем торговли, а теперь это непреложная истина. Пушкин и не подозревал, каким новым смыслом наполнилось сейчас его выражение: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать».
— Андрей совершенно прав, когда говорит об издательствах, которые после очередного премиального витка начинают нести убытки, — заговорил Караванов. — Хотя я, честно говоря, не очень верю, что кто-то из издателей пролетевших разозлился до того, что незамедлительно заказал счастливого лауреата. А вот в какое-то аффективное убийство вполне верю. И, главное, я не стал бы забывать о самом Игоре Горчаковском.
— Что вы имеете в виду? — насторожился Борис.
— Алиби ему, увы, не требуется, но надо обратить внимание на его, так сказать, творческий путь. Ведь Игорь не сразу стал лицом «Бестера». Раскручивать его начинало совсем другое издательство.
И Воля рассказал историю, в которой, как оказалось, была заплетена не только творческая судьба Горчаковского, но отчасти и его собственная. Если не литературная, то редакторская.
Как множество российских издательств, «Парнас» возник в начале девяностых. Его создателем и бессменным владельцем стал Донат Авессаломович Камельковский, в советское время — директор одной из подмосковных типографий, где печатались книги могучего издательства «Советский писатель». Молодой тогда пенсионер Камельковский, не бедствовавший и при коммунистическом правлении, вдруг открыл, что его давно реализовавшийся талант извлекать максимум личного дохода при минимуме собственных издержек называется менеджер.
В течение нескольких лет, успев до дефолта, он превратил учрежденное им и поначалу хилое агентство, бравшееся за изготовление любой печатной продукции, в крупное издательство, выпускавшее справочники, собрания сочинений, серии детективов и фантастики, любовные романы и молодежные триллеры. Ему удалось оставаться в боевых порядках вплоть до кризиса 2008-го.
Вся литературная Москва знала «Парнас» Камельковского, и, кажется, не было здесь никого, кто хотя бы раз не имел с ним дело. Его улыбку добродушного крокодила из сказок Чуковского, его бережные объятия с неизменной, как бы шутливой присказкой: «Давай-ка я тебя обману!» — на всю жизнь запомнили десятки прозаиков и публицистов, литературных критиков и филологов, историков и театроведов, обозревателей и журналистов-международников, всякого рода литературных поденщиков, которых все чаще, не обращая внимания на предписания толерантности и политкорректности, зовут литературными неграми…
