У поверхности действительно дальше носа не видать, но на дне вода как слеза, честное слово! Я нашел сережку своей жены, утерянную пять лет назад, когда мы катались на лодке. Вот, полюбуйтесь.
Подумать только, он даже не поленился захватить ее с собой, эту сережку, только чтобы я имел удовольствие убедиться. Хорошо, хоть лодку не притащил в свидетели. Или жену. Я не стал спрашивать, чьи слезы он имел в виду. Возможно, мои, потому что меня это его постоянное разворачивание беседы в направлении дна, это навязчивое намерение придать ей глубину уже действительно почти довело до плача, так что я сделал вид, что не заметил протянутой руки.
В итоге они отправились подыскивать наиболее подходящее место для моей оплошности и последующего подвига, а я, чтобы дать понять Холмсу, насколько мне его затея не по душе, впервые за столько лет отказался составить ему компанию. Всё свое свободное время я провел в невеселых размышлениях. Если вдуматься, ларец, хоть мне и не довелось еще увидеть его, не такой уж и большой. По сравнению с Темзой уж точно. Что будет, если я так и не сумею отыскать его для моей Мэри? Всех последствий этого бедствия угадать невозможно, но, определенно, мистер Фоден окажется прав: сходство темзенской воды со слезами только усилится.
Глава тридцать вторая. Брат за брата
Из записей инспектора Лестрейда
Большую часть того, о чем я рассказал Бартнеллу, Бартоломью Шолто подтвердил на допросе, возобновившемся спустя час после его признания. Меня не оставлял в покое вопрос, затронутый еще в разговоре с Сэйбром. Горький вкус яда. Я спросил у Шолто, как он обошел это препятствие.
– Вам надо было знать моего брата. Вы бы всё поняли. Едва он увидел ларец, то буквально помешался от счастья. Громко смеялся, кричал, что мечта наша сбылась тогда, когда он уже потерял последнюю надежду, бросался обнимать меня. Я испугался, что поднятый им шум привлечет внимание слуг. Как вы понимаете, это не входило в мои планы. Я сказал, что ему надо успокоиться, и протянул заранее приготовленный стакан. Как вы знаете, там была не только вода. Он выпил залпом, как всякий, кто охвачен возбуждением и утоляет жажду машинально. Его лицо сморщилось, вероятно от неприятного вкуса и удивления. Но спросить меня он уже не успел. Ноги его подкосились, и он выронил стакан, не допив. Я успел подхватить его…
– Брата или стакан? – мрачно шутит Бартнелл. Впрочем, сарказм его не лишен смысла. Шеф уже понял, кто сидит перед нами. Педантичность Шолто такова, что и не угадать, какой из падающих объектов – человек или предмет утвари – должен был вызвать у него большее беспокойство. Распластанное тело и разбитый стакан, будучи для него равноценными признаками сломанного порядка, одинаково претили его аккуратности. Тем более что осколки с остатками яда представляли для него серьезную опасность. В подтверждение этого Шолто без намека на обиду или встречную иронию абсолютно серьезно пояснил, что подхватил слабеющего брата и усадил его в кресло, откуда тот смотрел на него как ребенок, жалобно и с испугом.
Далее последовали самые тяжелые моменты рассказа Бартоломью Шолто. Он подробно описывал, как умирал его брат, и такое обстоятельное повествование со старанием не упустить ни одной детали у людей чувствительных вроде Грегсона вызвало бы дурноту. Да и у меня оброненная им фраза про «неприятный вкус» не выходила из головы всё то время, пока он описывал мучения и ужас жертвы, поплатившейся за свою доверчивость, хотя я понимал, что рассказчик просто желал быть понятым правильно и не догадывался, какое впечатление оставляет своей дотошной манерой. Агония Тадеуша затянулась. Его вырвало, и убийца испугался, что большая часть яда не успела попасть в кровь и придется прибегнуть ко второй попытке. Еще он опасался, что подобрал не все до единого осколки стакана и что следы рвоты, как тщательно он ни постарался их устранить, могут быть впоследствии обнаружены. Так что моя догадка с креозотом оказалась верной.
Он признался, что тем вечером в кабинете совершенно потерял счет времени, ощущение его всегдашнего темпа. Ему казалось, что удерживать умирающего Тадеуша пришлось целую вечность. На самом деле на это ушло около получаса. Несчастный с первых секунд лишился сил и возможности говорить, поэтому, даже если догадался, что с ним проделал его брат, не имел возможности ни поднять тревогу, ни попытаться вырваться. Понял ли Тадеуш, какая ему уготована судьба? Бартоломью упоминал о его безграничном доверии как о слабости, которой глупо было не воспользоваться. Отношение его к брату было однозначным. Он вообще на всё смотрел однозначно. Не являлся ли такой взгляд на вещи в какой-то степени причиной трагичного финала его судьбы? Он не кровожаден, его деяния совершены из некой оправданной в его понимании необходимости. Сам он уже не сомневается в том, что его ждет. Самое страшное испытание духа, последнее в его жизни. Духа ему не занимать.
Следующий вопрос касался письма Тадеуша мисс Морстен. Здесь тоже многое нуждалось в пояснении.
– Естественно, я бы воспротивился, если б узнал, что он собрался поставить ее в известность. Но Тадеуш успел на радостях послать письмо дочери Морстена сразу, как только получил мою телеграмму. О чем и сообщил мне, когда приехал в Норвуд. Я был обескуражен, но отменять задуманное было поздно – Смолл уже нанял Смита. Я вовремя сообразил, что мне придется встретить ее вместо брата, поэтому, прежде чем подступиться к нему с ядом, тщательно расспросил о содержании письма. Про время и место встречи, куда и отправил нанятого мною в тот день кэбмена.
– Так это не был слуга вашего брата?
– Нет, хотя все именно так и подумали. На самом деле Тадеуш не держал постоянных слуг. Только женщину, которая приходила на полдня готовить и убираться в доме, так что я мог спокойно, без опасений наткнуться на нее, принять гостей. В планах у меня, чтобы не видеться с нею, был немедленный переезд в Норвуд, но всё разрешилось еще проще. Инспектор Джонс арестовал меня сразу же восьмого числа, и так же незамедлительно эта женщина, узнав из газет, что ее хозяин предполагаемый убийца, прекратила свои посещения. Потом я переехал в Пондишери-Лодж.
– Почему же Тадеуш не держал слуг?
– Они у него долго не задерживались. Думаю, их раздражала его дурацкая эксцентрика, а попросту претенциозное кривляние. Братец из кожи вон лез, чтобы казаться необычным. Мне, человеку хоть и совершенно иного склада, но наблюдательному, без труда удалось влезть под его кожу, исполнить
