что обнять его не осмелился. Действительно, констебль Триглз оказался сущим подарком, мгновенно расположив меня к себе всеми своими свойствами. Во-первых, это был уже сильно пожилой человек, очень милый старичок, чересчур мирный для полицейского. Приглушить хоть отчасти пасторальные мотивы его внешности оказалась не способна даже суровая униформа. Будь он на полсотни лет помоложе, я бы принял его за переодетого пастушка, а так на меня смотрел в самом грозном случае швейцар или сторож парка. Во-вторых, он выглядел так, будто тоже не спал ночь, но с куда более логичными последствиями, чем у меня. Иными словами, констебль откровенно клевал носом.
Единственная проблема рядом с таким человеком состояла в том, что все хитроумные приемы для привлечения его внимания, которые мы обсуждали с Холмсом, могли оказаться тщетными. Я мог спотыкаться и ругаться сколько угодно, а еще кричать, что на нас движется немного сбившийся с курса океанский дредноут. Даже обдав Триглза фонтаном брызг от бултыхнувшегося сундучка, я не мог быть уверенным, что он хотя бы встрепенется. Боюсь, придется громко и долго орать констеблю в ухо, объясняя, что уже полчаса как ларец перекочевал в Темзу и пора бы уже наконец повернуть к берегу.
Он провел меня в святая святых – кабинет, где на столе стояло то, что я так жаждал увидеть, с тех пор как благополучие любимой женщины и мое собственное слились в моем сознании и составили конкуренцию прежним предпочтениям. Конечно, не при таких обстоятельствах. И не в таком обществе. При виде предмета моих мечтаний (второго после Мэри, конечно!), по всей логике, у меня должно было перехватить дыхание, просто обязано было, но констебль Триглз своей прозаичностью напрочь отбивал охоту впадать в благоговейный ужас или что-нибудь подобное. Рядом с этим человеком любой намек на пафос выглядел неуместно. Он подвел меня к ларцу с сокровищами на полмиллиона фунтов, как фермер к корове, чтобы набрать мне флягу молока: приветливо и улыбчиво, в общем до безобразия обыденно, – и вручил ключ будто от сарая, чтобы я в его отсутствие дал корма скотине.
– Вот ваш ящик, доктор, забирайте. Только осторожно, он довольно тяжелый. Стойте, возьмемся вместе.
Я решил не рисковать и отказался от его помощи. Кто знает, вдруг, взявшись, он уже не отцепится и пристроит ларец как удобнее ему, а не мне? Чего доброго, еще найдет на катере место, где не будет качки, и что тогда? Нет уж, лучше я сам.
Едва я взялся за сундучок, как понял, что Триглз выразился недостаточно отчетливо. Что уж там, старикашка мог бы быть и пооткровеннее со мною. Сундучок оказался не только «довольно тяжелым», но еще и адски увесистым, нестерпимо массивным и вдобавок ужасающе грузным. От мысли, что придется тащиться с ним до берега, тогда как кэб можно было бы подогнать прямо ко входу, я тихонько застонал, но вовремя взял себя в руки и даже улыбнулся констеблю, вспомнив, что буквально только что на его вопрос, зачем по реке, ответил, что так несравненно удобнее. Путь до катера превратился в тяжелейшее испытание, и я проделал его, непрерывно чертыхаясь, так как инструкции Холмса вызывали у меня всё большее сомнение. Да уж! Подержать на вытянутых руках! Этот пункт я выполню, еще не добравшись до берега. В самом деле, если еще немного подержать этот проклятый ларец, руки у меня если не оторвутся, то обязательно вытянутся или, правильнее сказать, растянутся как минимум до колен. Остановившись передохнуть, я подумал было проверить, смогу ли завязать шнурок, не нагибаясь, но не решился, побоявшись, что морально не готов принять новые возможности своего тела. Последнюю часть пути я уже волок ларец по причалу, подняв тучу пыли и мелких камешков, от души надеясь, что дно драгоценного сундука не протрется, но так и не позволил Триглзу притронуться к сокровищам.
У воды меня ждал новый сюрприз. Мое волнение, вопреки расчетам Холмса, так и не возбудило водную поверхность. Гладь Темзы продолжала оставаться безупречной, как суфле, зато Триглз преобразился. То ли свежий ветерок от реки сделал свое дело, то ли это был такой хитрый план Лестрейда усыпить мою бдительность, но, как только мы очутились на катере, вид констебля начал меняться. Его голова перестала свешиваться на грудь, а взгляд с приближением к Воксхоллскому мосту приобретал всё большую осмысленность и даже какую-то неприятную целеустремленность, особенно когда обращался в мою сторону. Что-то было в нем пронизывающее, с претензией рассмотреть меня насквозь. Что-то, создающее ощущение, что на набережной Виктории не просто почуяли подвох, но и умудрились просветить Триглза насчет точного места, где следует навострить уши, а до того момента констебль просто экономил свои немногочисленные силы.
Решающий миг приближался. Я сидел у борта, взгромоздив ларец себе на колени и прикидывая, смогу ли с такой тяжестью подняться в нужный момент, даже если неусыпный Триглз позволит мне это сделать, в чем я уже сомневался. Его грозно шевелящиеся брови вызывали у меня откровенное беспокойство. Чего доброго, этот еще недавно милый дедушка извлечет из кармана револьвер и пристрелит меня без предупреждения. Пальцы и впрямь стали скользкими. Хоть с этим Холмс угадал.
Темза тем временем выпуталась из изгибов и вынесла наш катерок на прямой участок, так что Воксхоллский мост я завидел еще издали. Высокая сухопарая фигура Холмса хорошо просматривалась на фоне солнечного небосвода, рассекая надвое темным мечом силуэта единственного белоснежного барашка, затесавшегося в бескрайней синеве.
Мне вспомнилась история с сережкой миссис Фоден, благополучно разрешенная ее замечательным супругом. О таком муже мечтает всякая женщина. Я должен быть как минимум не хуже, тем более если вода как слеза… Должен хотя бы ради того, чтобы слезы Мэри остались в прошлом…
Констебль всё так же не спускал с меня глаз, сторожа́, как тюремщик, любое мое движение. Рука опустилась в карман и нащупала что-то твердое. Это был ключ. До моста оставалось каких-то полсотни ярдов…
Глава тридцать четвертая. Исповедь и постскриптум
Из записей инспектора Лестрейда
Утром следующего дня мы узнали, что Бартоломью Шолто свел счеты с жизнью у себя в камере, так что на предстоящем процессе он уже не выступит. По счастью, он сдержал обещание и, перед тем как совершить последний в жизни решительный шаг, подробно записал всё, о чем его просили. Там много любопытных подробностей, проливающих свет не только на хитроумие его замысла, но и на характер этого незаурядного человека. Свой уход из жизни он никак не прокомментировал, оставив лишь смутный намек в конце
