своих записей. Лично я склонен думать, что такой выбор вряд ли можно назвать его личной трагедией. Шолто досконально изучил свои шансы, взвесил все за и против и решил, что нечего попусту тратить время. Умереть сразу или дожидаться процесса в заключении, пройти через унижения незадачливого убийцы и вора на суде и всё равно в итоге отправиться на тот свет. Логика снова не отказала этому холодному и в высшей степени рациональному человеку. Трагедия случилась гораздо раньше ошибок, на которые он сетовал и которые привели к его разоблачению, хотя вряд ли он согласился бы с этим утверждением. Мне же остается только посочувствовать тому, кто при всей чудовищности содеянного вызывал у меня определенную симпатию.
Вслед за вестью о смерти пришли подробности. Заключенный воспользовался предметами своей одежды и был обнаружен повесившимся, когда надзиратель открыл дверь камеры. Выданная ему бумага была полностью исписана мелким убористым почерком. Усталость не помешала покончить с делом, о котором он проговорился своей последней фразой. Уверен, не только мне она зацепила слух, однако Бартнелл сначала не позаботился принять должные меры, а потом явно переусердствовал, изображая досаду от такого исхода.
И теперь остается лишь привести здесь некоторые отрывки из оставленных покойным откровений, которые лучше меня дополнят портрет этого человека, опишут все не освещенные ранее детали его плана и явятся подходящим завершением этой истории.
«Не скажу сейчас точно, когда в моей голове окончательно сложился план, с помощью которого я собирался сократить число участников дележа до самого возможного минимума. Я размышлял об этом годы, начав прикидывать так и эдак почти сразу после смерти отца, как только мы с Тадеушем бросились, как взбесившиеся кроты, уничтожать прекрасный вид парка Пондишери-Лодж. Я понимал, что сильно рискую, поскольку в любом случае буду рассматриваться полицией как главный подозреваемый. Для того чтобы меня не разоблачили, требовалось не только предоставить твердое алиби, но и направить ищеек по ложному следу, предъявить им подходящего злодея. Я хорошо помнил, что, когда встревоженная дочь капитана Морстена приехала в Пондишери-Лодж повидаться с нашим отцом, она показывала ему странную бумагу из записной книжки пропавшего. На ней стоял тот самый «знак четырех», по поводу которого сейчас в газетах столько шуму. Позже, когда отец получил письмо, потрясшее его до полусмерти, оно было подписано тем же знаком. Тадеуш не случайно считал меня любимчиком отца. Отец действительно больше и охотнее общался со мною, так как видел во мне многое от себя, а брата не воспринимал всерьез. От него я и узнал это имя – Джонатан Смолл. Оно принадлежало заключенному тюрьмы, в которой служил отец вплоть до своей отставки. Подумать только, недоумевал я, какого-то несчастного каторжника мой отец боится больше смерти! Насколько всё серьезно, я осознал только тогда, когда за нею и спрятался мой несчастный родитель. Практически сразу, захирев за несколько недель, едва только новость о том, что каторжник превратился в беглого каторжника, дошла до него в том самом письме. Отец не перенес одной лишь мысли о близящейся каре, потому что именно это и только это несла в себе предстоящая встреча со Смоллом. В отличие от него, я не собирался сдаваться. Даже после того как он умер, не сообщив нам, где спрятаны сокровища.
С его слов я имел представление о характере нашего преследователя, поэтому не было никаких сомнений, что Смолл – это неизбежная гибель. Бессмысленно было решить одну проблему без другой. Найти сокровища, не устранив угрозы с его стороны, означало однажды распроститься с жизнью. Я еще жив только потому, что он выжидает, когда я найду для него клад, и никакая осторожность не убережет меня от его ножа, едва он проведает, что мои поиски увенчались успехом. Такая новость, учитывая болтливость моего брата, разнесется по округе быстро. К любой охране можно подобрать ключик, и я почти не сомневался, что среди моих слуг обязательно найдется хоть один, с кем Смолл сумеет установить контакт. Если я собираюсь жить спокойно, необходимо найти способ избавиться от него.
Отыскать клад легко и быстро не удалось, и уныние сразу же охватило Тадеуша. Я же продолжал поиски и постоянно получал знаки, подтверждающие близкое присутствие Смолла. На следующий же день после смерти отца его кабинет оказался перерыт сверху донизу, и на столе лежал клочок бумаги с той же красноречивой подписью. Не знаю зачем, но я сохранил его. Впоследствии он пригодился мне. Бумагу, обнаруженную на столе неподалеку от тела Тадеуша, первым делом сличили с документом, предъявленным мисс Морстен, и сделали единственный логичный вывод: Смолл и никто иной виновник трагедии. Удивительно, но инспектор Джонс оказался настолько глуп и недальновиден, что умудрился-таки даже при наличии такой улики арестовать меня. Но скандал и поспешное освобождение были только на пользу мне. Впрочем, я отвлекся.
Смолл постоянно кружил вокруг нас, и меры безопасности, и без того весьма серьезные, были мною утроены. Под влиянием своих страхов перед угрозой, а также из-за наших бесконечных конфликтов мой впечатлительный брат предпочел убраться подальше от Норвуда и поселился на южных окраинах Лондона, купив там дом. Дело в том, что и без сокровищ наследство, доставшееся нам от отца, было весьма внушительным. Моя энергия не терпит просиживания и пустой траты времени, отпущенного на жизнь. Наоборот, деньги должны зарабатывать еще большие деньги, и только в этом я вижу их смысл. Сокровища послужили бы капиталом для грандиозных планов. В то же время я не сомневался, что, едва мне удастся отыскать их, мой скромник-брат, позабыв про свои искренние симпатии к Диогену, явится за своей долей и спросит строго до шиллинга. Уже тогда у меня возникла мысль, что наше нынешнее благополучие при желании могло бы послужить неплохим прикрытием. Ясное дело, чье желание ставилось в расчет. Мое и только мое. Найди я клад и отнесись к его использованию осмотрительно и осторожно, не возникло бы той резкой, бросающейся в глаза разницы моего нынешнего и последующего материального положения, которая могла бы вызвать чье-то подозрение. Но поперек любых разумных намерений как кость в горле стоял Тадеуш. Он сразу же затребовал себе денег из наследства отца и с самозабвением принялся их проматывать, погрузившись в свой уютный восточный мирок и обретя счастье, непонятное мне. Он считал себя скромным и способным довольствоваться тем, что есть, благо «того, что есть» всегда было в избытке. На деле его так называемая готовность довольствоваться малым обернулась серьезными неприятностями. Догадавшись, наконец, где спрятан клад, я выделил Тадеушу гораздо больше того, на что он мог
