же. Мои планы были слишком далеки от закона, и последующая шумиха привлекла бы к делу всеобщее внимание.
Осматривая наружную сторону стены, окружавшей парк, я обнаружил место, где взобраться на нее было значительно проще: несколько кирпичей выкрошились или были выдолблены, и образовавшиеся углубления служили ступеньками. Похожим образом, только менее заметно, выглядел этот участок стены и со стороны парка: хитрец умело и остроумно спрятал от постороннего глаза уступы, позволяющие перемахнуть назад в два счета. Не было сомнений – именно здесь Смолл проникал в мои владения. Там я и оставил ему записку с предложением встречи, надеясь, что однажды, пусть и не сразу, он наткнется на нее.
Долгие месяцы я проверял, на месте ли записка, а когда она после испытаний непогодой утратила шансы к распознанию, написал новую. Одновременно с этим по пятницам в положенное время я появлялся в норвудской харчевне, где назначил Смоллу свидание. Но он всё не появлялся. Я недоумевал. Почему он так осторожничает? За пределами Пондишери-Лодж он мог не опасаться преследования. Крепкий, закаленный всеми мыслимыми невзгодами, он легко постоит за себя, а натравить на него полицию не представлялось возможным. Даже если бы здесь прознали о его приговоре, вынесенном за тысячи миль от Англии, доказать, что он и есть тот самый Джонатан Смолл, надежд не было никаких. Именно надежное его положение и заставило меня сменить тактику и искать союза с ним. (Это действительно так. Впервые данные дактилоскопии были рассмотрены и приняты в качестве доказательств центральным уголовным судом в Олд-Бэйли в сентябре 1902 года. Даже бертильонаж, крайне несовершенную систему идентификации личности по совокупности внешних признаков, британская полиция позаимствовала у французских коллег лишь в 1893 году, после ознакомления с нею комиссии Троупа. Фактически в пору описываемых здесь событий, а именно в 1892 году, установление личности в Англии без наличия свидетелей было безнадежным делом. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс».)
Наконец однажды он появился. Незнакомец, которого я ждал. Это лицо я никогда не встречал в Норвуде. И такой особенный загар. Тот же, что у моего отца. В общем, я сразу понял, что человек, сидящий в дальнем углу и смотрящий настороженно и одновременно с вызовом, дожидается именно меня.
Обошлись без приветствий. В отличие от меня он знал в лицо того, с кем собирался встретиться. Подтверждение требовалось лишь мне. Мистер Смолл? Молчаливый кивок. Сразу перешли к делу. Главным для меня было ухватить верный тон. Мне нужно было вызвать доверие в том, кто видел во мне лишь сына своего врага. Непростая задача. Смолл изволил явиться, чтобы меня выслушать, но вид его вовсе не свидетельствовал, что он настроен на задушевные разговоры. В его взгляде читалась смесь неприязни, подозрительности и любопытства. Третье было моим шансом. Зацепить его для начала, разговорить, чтобы лучше понимать, с кем мне предстоит иметь дело. Я решил, что проще и лучше быть откровенным с ним. Это быстрее всего расположит его ко мне. Тогда у меня и мысли не было подставить его под удар Смита. На том этапе я искренне думал, что наш союз – честное партнерство без интриг за спиною и что он окажется в равной степени выгодным для нас. Мой план полностью соответствовал этому убеждению, поэтому откровенность далась мне легко. Может, поэтому Смолл, человек хоть простой, но далеко не глупый, позже попался в мою ловушку. Ведь с самого сначала, когда так была обострена его настороженность, на него подействовало мое искреннее дружелюбное расположение. Я не хитрил, не пытался усыпить его бдительность, потому что, осознав, что без его помощи мне не обойтись, принял его присутствие как добрый знак судьбы. Он был для меня не то что бы другом, скорее верным средством. Я смотрел на него как на добротный инструмент, который не подведет. Из этого и исходила моя симпатия. Возможно, кому-то покажется странным такое отношение. В конце концов, этот человек довел до смерти моего отца и мог мною по праву восприниматься врагом нашей семьи. Но таков уж я. Я не умею дружить, поэтому у меня нет врагов. Люди – предметы. Мое умение правильно их использовать и вовремя отставлять в сторону сказалось и в нашем случае. Беда Смолла состояла в том, что он не просек момент, когда изменилась ситуация и вслед за ней его роль в моем плане. Возможно, потому что, определив ему судьбой смерть, я сумел сохранить такое же ровное и спокойное к нему отношение. Его подвела инерция восприятия. Решение довериться потребовало от него таких усилий, что разом исчерпало ресурсы его неразвитой мобильности. Вновь перемениться ему уже не было суждено.
Понемногу мы разговорились, и он согласился рассказать свою историю. Ужасную, что и говорить. Кое-что я уже знал от отца. Наверное, я бы не выжил в тех условиях. Достаточно было одного взгляда на эту фигуру, особенно на его руки, чтобы понять, что даже спустя столько лет передо мною был человек если и не железного здоровья, то по крайней мере всё еще невероятной физической силы. Настало время выяснить его позицию. Разумеется, пока ему было рано знать о том, что клад мною уже найден.
– Итак, мистер Смолл, перейдем к главному. Какую долю вы посчитали бы для себя приемлемой? Ваши друзья сикхи…
– Они умерли на каторге. Только мне одному удалось вырваться. Сокровища принадлежали нам и больше никому. И теперь мое – всё. Я хочу всё. Уйди в сторону, Шолто, и останешься жить.
– В сторону?! – изобразил я изумление и обиду, так как был готов к чему-то подобному. – Для вас это будет означать, что клад так и останется ненайденным. Как вы представляете себе его будущее? Вы не сможете вести поиски на чужой земле. Всё, что вы можете себе позволить, это иногда ночью по-воровски перелезать через стену и заглядывать из темноты в светящиеся окна. Даже перерезав глотки нам с братом, вы ничего не добьетесь. Усадьба поменяет хозяина, который даже не заподозрит о том, что в ней спрятано. Клад пролежит в земле вечность, а вы останетесь всё таким же жалким нищим. Только я могу разыскать сокровища. Но я и пальцем о палец не ударю без ваших гарантий.
– Что ты называешь гарантиями? – процедил он, недобро сощурив тяжелые веки.
– Ваше слово. Вы должны согласиться и с моим правом…
– Какие у тебя могут быть права?! – Его сиплое карканье как нельзя кстати подходило к выражению претензий. – Твой отец – вор! Ему с Морстеном была обещана пятая часть. Но после того, что он сделал, он заслуживал только смерти. И ему еще повезло
