преодолел полсвета и загнал в могилу моего отца, даже не тронув его и пальцем, означает проявить безнадежную глупость. Я не хочу повторить его судьбу и жить в ожидании, что однажды придет бумага с вашими дурацкими значками. Они хоть и смешны, но за ними всё серьезно. Да и не желаю я бегать как заяц. Деньги мне нужны здесь, я хочу жить и процветать на этой земле и поэтому предлагаю честную сделку.
Настал решающий момент, Смолл колебался. Он уже не пытался отправить меня в преисподнюю и даже не требовал, чтобы я замолчал. Я видел, что зерно сомнения посеяно, впрочем, это не вызвало во мне особой гордости. Когда имеешь дело со столь благодатной почвой, сгодятся и куда более скромные навыки земледельца. К следующей нашей встрече его жадность всё сделала за меня. Вся его честность была вынуждена убраться с глаз долой. Не послал ли ее хозяин туда, где следовало, по его уверениям, находиться мне, если земля подо мною, вопреки его угрозам, по-прежнему не разверзлась? Еще немного уговоров, и в конце концов он согласится на всё. Неожиданно его упрямство проявилось там, где я не ожидал заминки. Сколько я ни упрашивал его перерезать горло уже покойному Тадеушу, убеждая, что тому уже будет всё равно, он категорически отказывался, глядя на меня с неподдельным отвращением.
– Но послушайте же, мистер Смолл, – втолковывал я ему, – ваша задача не только обеспечить мне алиби, но и отвлечь на себя полицию. Не буду притворяться и убеждать вас, что вы ничем не рискуете. Ваша часть дела очень опасна, как, впрочем, и моя. Только вы устремитесь на юг и вскочите на отплывающий корабль, а мне сидеть здесь. Собственно опасности закончатся для вас, едва вы выберетесь из Норвуда. Но мы не можем представить моего брата полиции просто умершим. Тем более что мы инсценируем ограбление. Мой брат будет тихо и мирно отравлен, но этот способ устранения слишком специфичен, и если он будет установлен, то мне конец. Значит, следует замаскировать его другим. Я не из кровожадности требую от вас кромсать неживое уже тело. Необходимо во что бы то ни стало отвлечь внимание полиции от подлинной причины смерти.
Он задумался и долго не отвечал, как мне казалось, всё так же отыскивая отговорки. Но когда он заговорил, я понял, что голова его работает как надо. Он предложил неожиданное решение.
– Мне вспомнилось кое-что. Когда я гнил в тех проклятых местах, вокруг полно было разговоров о смертоносном оружии. Его использовало местное племя. Эти злобные уродцы плевались отравленными шипами какого-то растения.
– Ядовитыми были сами шипы?
– Нет, их пропитывали особым варевом. Доктор, лечивший меня от лихорадки, рассказывал, что его получали из рвотного ореха. Я запомнил название.
Еще бы! Мне бы оно тоже запомнилось, проживи я хоть день той тошнотворной жизни, что выпала ему. Но главное, сама идея была великолепна и, кажется, могла сгодиться для моего плана. Естественно, туземцы и не догадывались, какая сила помогает им убивать их врагов. Злой дух – такое объяснение их устраивало, если они вообще задавались подобными вопросами. Однако в Европе уже давно известно, что в семенах рвотного ореха – растения, в изобилии произрастающего в местах, из которых вернулся мой новообращенный сообщник, – содержится стрихнин. Несмотря на способность растворяться в воде и спирте, алкалоиды давно уже не представляют собой тайну для медицины. Так что, если б только затеялось вскрытие и подробное исследование тканей жертвы, шансов на то, что яд не будет обнаружен, практически не осталось бы. Потому я и уговаривал Смолла устроить кровопускание, чтобы никому не пришло в голову искать отравление там, где всё указывало бы на работу мясника. Но теперь, после его подсказки, я понял, что лучше применить более тонкую и эффективную подмену. Нужда скрывать отравление отпала. Пусть яд будет обнаружен. Достаточно будет обмануть всех насчет способа его введения. Его мне Смолл уже описал. Выстрел из оружия, которое он мог запросто подсмотреть у туземцев и привезти с собой. Как и яд. Тот, что своим происхождением укажет направление для розысков полиции. Если стрихнин будет найден на мнимом орудии убийства, отпадет необходимость исследовать тело, а главное желудок. Остальное довершит рассказанная «Тадеушем» история о Джонатане Смолле, которую ему когда-то поведал покойный майор Шолто. Братоубийство испарится, его место займет роковой финал охоты беглого преступника на беззащитного сквайра в самом сердце доброй старой Англии.
Последний шаг Смолла значил многое для меня. Я убедился, что он окончательно принял свою роль. Заполучив помощника в опасном деле, я уже не терял времени даром. Остальное вам известно. Идея с колодкой принадлежала мне, а изготовил ее он сам. Вышло здорово, и это был первый и последний раз, когда мы с ним весело провели время. Говорят, смех сближает. Возможно, это окончательно лишило его осторожности. Он хохотал, представляя себе незадачливых полицейских, столпившихся в недоумении у прервавшейся цепочки характерных отпечатков. Мой смех звучал тише, но в чем-то сильнее, так как комичную компанию глупцов дополнял и этот хохотун, которому наблюдать сбитых с толку бобби пришлось бы разве что со дна Темзы. Я и сейчас не вижу вины в том, что так обошелся с ним. Что поделать, если по соображениям целесообразности в его роль входила и возможная смерть? Возможная, так как какие-то шансы против Смита у него всё же оставались, и я проникся бы к нему куда большим уважением, если бы он сумел ими воспользоваться.
Только после того как все приготовления были закончены и оба моих сообщника посвящены каждый в свою часть плана, я сообщил брату о найденном кладе. Счастливый Тадеуш примчался, когда западня была готова встретить свою жертву. Я позволил ему напоследок полюбоваться сокровищами. Еще в пору его жизни в Норвуде я готовил ему успокаивающие препараты для его вечно взвинченных нервов. Он привык полагаться на меня и принял стакан с доверием, словно дитя из рук матери, по-прежнему не отрывая взгляда от ларца. Я долго настраивал себя на то, что мне придется пробыть с ним и наблюдать его кончину от начала и до конца. Бросить его я не мог. Необходимо было убедиться, что это свершилось и прошло без свидетелей. Но всё оказалось гораздо страшнее и мучительнее для меня. Несколько раз я почти терял самообладание и готов был убежать оттуда, только чтобы не видеть его несчастного лица, умоляющих глаз и тянущихся ко мне слабых рук. Тадеуш был ребенком и умирал им. Он так и не сумел выказать ни
