ненависти, ни воли к сопротивлению. Мне едва хватило духа быть с ним, и всё это время я шепотом уговаривал его посидеть спокойно, обещая, что вот-вот ему станет лучше. В какой-то момент я был готов даже отказаться от задуманного, если бы можно было что-то поправить. Не знаю, сколько прошло времени, но наконец всё было кончено. Я сидел рядом совершенно без сил, потрясенный произошедшим, осознавая, что сделанного не воротишь. Предстояло поскорее удалить из комнаты все улики, переодеть его в мою одежду и самому облачиться в его расписные индийские тряпки. Для всего этого требовалась спокойная ясная голова, а меня захлестнули сумбур и паника. Кроме того, нужно было пройти мимо слуг, не вызвав подозрений, а из зеркала на меня взирала белая как простыня маска с черными дырами вместо глаз. Взвинченность от ужаса содеянного сменилась апатией. Мне ничего уже не хотелось. К чему стремиться? И зачем все блага, если я не в состоянии представить себе свою дальнейшую жизнь? Никогда я не был так близок к раскаянию. Много раз, готовясь к самому запретному деянию, я спокойно говорил себе, что стена, разделяющая человека и грех, воздвигнута святошами, чтобы человек оставался в заточении, не только не смея стремиться к свободе, но не имея даже представления о ней. Что стена эта не более чем обман, дабы руки оставались связанными; мираж, только наоборот, отпугивающий, заслоняющий истинный порядок вещей. И что эту стену даже не придется преодолевать, карабкаться по ней. Достаточно лишь осознать ее иллюзорность и спокойно двигаться к ней до конца, и так запросто пройдешь сквозь нее, как через туман. А там, за ней, всё по-другому. Мир не рухнет – ни для меня, из-за того что я посмел это совершить, ни сам по себе, из-за того что лишился такого бесполезного существа. Мир выстоит, и это будет практическим подтверждением теоремы, которую в теории я уже давно доказал. Законы жизни мало открывать, нужно иметь мужество им следовать. Я это сделал. И не понимал, что со мной происходит. Меня придавила такая тяжесть, что я сидел напротив коченеющего брата такой же парализованный, и так мы, две неподвижные фигуры, пробыли вблизи друг друга черт-те сколько времени.
Не сомневаюсь, еще немного – и я бы отправился в полицию с признанием. Но ларец спас меня. Я бросил в его сторону случайный взгляд и вдруг ощутил, что не могу отвести глаз. Обратив всё внимание к сокровищам и вбирая в себя их ослепительный блеск, словно целебный дух, я почувствовал, что оживаю. Удивительная энергия, придавшая мне сил сначала убить, а затем возродиться. Через час я покинул кабинет, оставив у окна лампу – условный знак для Смолла. Наступало его время. После того, что мне пришлось сотворить и пережить, его участие в моем плане казалось мне несоизмеримо малым, просто ничтожным и недостойным того вознаграждения, которое ему само приплывет в руки. Пусть и ненадолго.
Собственно, это всё. О своем сговоре со Смитом я рассказал на допросе. Таким образом, мы поделили с ним поровну всё: и клад, и лишние жизни. Богатство и грехи. И, если б не его спешка, мы были бы счастливцами, которым доступно всё, чем только ценна жизнь. Когда я узнал, что его схватили и нашли у него ларец, мне стало ясно, что добром это для нас не закончится.
Поначалу, изображая Тадеуша перед мисс Морстен и Холмсом, я сосредоточился на роли, стремясь к правдоподобию игры вовсе не из тщеславия или склонности к лицедейству. Для меня это была просто работа, которую в моих же интересах необходимо выполнить качественно. В тех местах, где знали моего брата и где я появился под новым именем, чтобы обеспечить себе алиби, всё сошло гладко. Значит, какие-то ключи к его образу я всё же сумел подобрать. Без лишнего актерства, но со способностью вглядываться не только в то, что приятно глазу, но, главным образом, в то, что полезно делу. Но затем, когда всё от меня зависящее было сделано и осталось лишь ввериться судьбе и надеяться, что полиции не удастся распутать мои узлы, со мной стало происходить то, к чему я оказался не готов. Я словно превратился в камень, сделать глубокий вдох стало трудно. Очень вовремя подоспели крупные неприятности. Закрутившаяся вокруг меня круговерть явилась спасением, отвлекла от дурных мыслей и заставила приложить все силы для борьбы, так что я на некоторое время позабыл, что отныне я камень. Первый арест, освобождение и почти тут же снова давление, усилившееся с появлением в деле Лестрейда. Как некстати ухватил он Смита! Я опять арестован, но теперь всё проиграно, и эта чертова тяжесть снова не дает дышать. Подозреваю, что так сказалось на здоровье нервное расстройство, случившееся со мною в ночь убийства. К причинам духовного свойства, в частности раскаянию, расплате и тому подобному, я отношусь с большим скепсисом. Даже если я неправ и меня после смерти ждет малоприятный сюрприз, опять же нет смысла размышлять об этом раньше времени, потому что в таком случае сама возможность огорчиться этому будет означать способность как к восприятию, так и к осмыслению. Так что будет еще время уделить этому внимание. Думаю, это всё же обыкновенная физическая болезнь. Мне даже обещаны услуги врача. Право, я растроган, и всё же мне неудобно, что все его старания нужны лишь, чтобы я взошел на виселицу с более здоровым цветом лица. Есть выход разумнее, и вам, джентльмены, придется извинить меня за то, что я им воспользовался».
На этом месте записи Бартоломью Шолто, теперь уже взаправду покойного, заканчиваются. Любопытно, что он ни словом не упомянул о полученном им письме от мисс Морстен. Его содержание, как и причины молчания Шолто по этому поводу, так и остались невыясненными. Что это было? Какие отношения их связывали? Возможно, ничего особенного. Рано или поздно ей следовало догадаться, откуда высылался жемчуг, и тогда, очень может быть, по незнанию она коснулась опасной темы в той форме, что впоследствии могла быть истолкована нелицеприятно для нее, и Шолто перед смертью решил отдать последний долг женщине, которую ни во что не ставил. Или, напротив, в случае их сговора он намеренно в своих признаниях так пренебрежительно отзывался о ней, чтобы отвести от нее подозрения? В любом случае самое большее, в чем можно было бы ее даже не уличить, а только заподозрить, заключается в побуждении любовника к преступным действиям. Организация и исполнение преступления, вне сомнений, принадлежали Бартоломью Шолто.
В заключение скажу, что
