удивительное норвудское дело завершилось самым невероятным образом, принеся очередную загадку тогда, когда уже, казалось, ничего подобного случиться не могло. После ареста Бартоломью Шолто мисс Морстен оказалась единственной оставшейся на этом свете владелицей сокровищ. Разумеется, я помнил о данном Холмсу обещании позволить доктору Уотсону лично доставить ларец с сокровищами их клиентке. Логика такого жеста была понятна, а сам он вполне ожидаем. Опасаясь, что его роль в ее глазах предстанет не слишком внятной, Холмс решился скрасить скромное впечатление от своей работы своеобразным финальным парадом. Но когда мне стали известны подробности насчет того, как всё было обставлено, я впал в ступор. Уж больно организаторы мероприятия переборщили с пафосом. Только этим можно хоть отчасти объяснить, почему для перевозки ларца был избран катер. Возможно, мисс Морстен по замыслу Холмса должна была стоять на берегу и всматриваться вдаль или находиться на другом катере, которому предстояло встретиться с первым посреди реки. Не исключено, что эта затея символизировала собой пресловутую погоню за «Авророй», которую ее участники вспоминают с особенной теплотой. Теперь уже нет смысла копаться в деталях этого абсурда, тем более что в части мисс Морстен процедура в итоге была упрощена и она принимала процессию у себя дома. Однако наибольшее недоумение вызвал у меня тот факт, что главная роль досталась не кому-нибудь, а доктору Уотсону. Именно он составил дуэт с ларцом в столь ненадежных декорациях. Чем руководствовался Холмс, который не мог не понимать, что таким выбором подвергает собственную затею колоссальному риску? Еще не догадываясь о его намерениях, я заранее проникся чем-то вроде нехорошего предчувствия, но понимал, что наша договоренность является главным условием его молчания и что нарушить ее будет стоить мне слишком дорого (впоследствии его поведение подтвердило эту мысль). Но со смертью Бартоломью Шолто суд лишился главного обвиняемого, от которого справедливо было ожидать яростного оспаривания добытых следствием улик и показаний свидетелей. Подвергнуть испытанию стойкость Мак-Мурдо теперь было некому (Мордекай Смит не в счет), и я понял, что у меня развязаны руки. Соблазн был так велик, что я непременно поддался бы ему. Но вышло так, что Холмс, будто предвидя такую опасность, явился напомнить о себе и, не застав меня (в награду за раскрытое дело мне был предоставлен недельный отпуск, который я провел вдали от Лондона), имел разговор с Бартнеллом. Первым неприятным открытием для суперинтенданта стал факт моего уговора с Холмсом, заключенного в обход начальства. Разумеется, Бартнелл, избегнувший посвящения в то, насколько скользки обстоятельства заключения такой сделки, предпринял всё возможное, чтобы пресечь ее совершение, но тут же не без помощи Холмса сделал еще одно открытие – что к нему заявился с требованиями не кто иной, как тот злополучный вор, чье успешное бегство от полиции с таким удовлетворением описывал тот самый инспектор, заключивший от имени Скотленд-Ярда упомянутую сделку. Тот самый инспектор, который, на его счастье, в тот момент находился где-то вне досягаемости для разъяренного суперинтенданта. Вместо того чтобы ответить наконец за всё сполна, а заодно и разгрести ту кашу, что заварил на пару с Холмсом – тем самым вором, что, по заверению того самого инспектора, дал слово проглотить язык, а вместо этого распустил его настолько, что взялся угрожать оглаской. Придя в бешенство еще и оттого, что натиск Холмса вынудил его изворачиваться, Бартнелл одновременно с яростью испытал и нешуточное опасение ответственного лица и потому обратился к Андерсону. Затем они вдвоем устремились к Однорукому (начальник лондонской полиции главный комиссар сэр Эдвард Брэдфорд потерял руку еще в свою бытность в Бенгалии, во время охоты, когда на него бросилась тигрица. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»). Решение далось нелегко и не сразу, однако более всего сказалось желание всеми правдами и неправдами избежать скандала, а Холмс набрался наглости и заявил, что готов устроить именно это. Помня о его укрепившихся за время темзенской регаты связях с газетчиками, наверху дрогнули. Разумеется, решение немедленно отозвать из отпуска виновника сего унижения трудно назвать достойной компенсацией для лиц такого калибра. При всем самоуважении я никак не могу считать себя сопоставимой фигурой рядом с такими людьми. Так что, думаю, причиной моего отзыва явилось внезапное возникновение эмоций, которым потребовался выход. Однако на мои розыски ушло некоторое время, так что я не поспел ко времени основных событий и могу судить о происшедшем только с чужих слов. В частности, констебля Триглза, вечного дежурного на входе в департамент, довольно пожилого человека. Почему было решено именно его отрядить в помощь доктору Уотсону – отдельная загадка. Думаю, любой другой на его месте настоял бы на том, чтобы сокровища отправились в Лоуэр-Камберуэлл куда более привычным способом.
Но самая главная ошибка была допущена при передаче ларца. Притом, что Триглз вручил доктору ключ, он почему-то не открыл ларец в присутствии этого недотепы и не продемонстрировал его изнутри. Таким образом, приходится констатировать, что нет никаких доказательств, а без них и уверенности, что ларец в момент передачи в руки доктора был полон или хотя бы не абсолютно пуст. Но именно пустым он оказался, когда его открыли перед несчастной мисс Морстен в доме миссис Форрестер.
Триглз показал, что всю дорогу не спускал глаз с доктора и не сомневается в его непричастности к пропаже. Естественно, в свою очередь я тоже далек от мысли, что доктор Уотсон является участником дерзкого ограбления. Для этого нужно хоть что-нибудь из себя представлять. И всё же я нисколько не удивлен, что именно он замешан в этом дурацком представлении. Есть что-то неуловимо общее между ним и ситуациями подобного рода. Слишком уж часто первое не может обойтись без второго, чтобы не заронить предположений о причинно-следственной связи. Что ни говори, доктор – счастливый обладатель такой же всеобъемлющей пустоты внутри себя, какую наблюдал с разинутым ртом в сундучке, когда распахнул его перед невестой. Счастливый, потому что эта самая пустота позволяет ему при всех его катастрофах неизменно пребывать в самом замечательном расположении духа. С чем я его и поздравляю. А заодно склоняюсь к мысли, что произошел какой-то дикий вздор, в котором эти два по-своему дополняющие друг друга джентльмена напрочь запутались.
На катере помимо них находился только его владелец. Его данные проверены. Он лично управлял катером и также был на виду у Триглза. В общем, констебль Скотленд-Ярда оказался специфически полезен: он пригодился ровно для того, чтобы снять все подозрения с посторонних и перенести их в наши стены. Благодаря чему разбирательство приобрело куда более серьезную и даже
