бы даже сказал, до глубины души.
– Бедняжка! – неожиданно почти нежно прошептал Холмс. – Вот, полюбуйтесь! Это всё вы! Немудрено, что она убита горем. Додуматься же, явиться к возлюбленной без ларца! Утопив сокровища, приехал похвастаться!
– Почему же без ларца? – обиделся я. – Вот вы говорите, а ничего не знаете. Нет, Холмс, сундучок был при мне. Мисс Морстен лично открыла его. Он и сейчас у нее.
– Ничего не пойму. – Холмс упал в кресло и молча уставился на меня.
– И всё равно она бедняжка, Холмс. Тут вы правы, она страшна расстроена. Хотя держится молодцом.
– Может, наконец, чем молоть чепуху, расскажете, как было дело?
– С удовольствием, если вы дадите мне это сделать и перестанете перебивать.
* * *
В Лоуэр-Камберуэлле прошло не лучше, хотя совсем по-другому. Если гостиной миссис Хадсон не помешал бы персональный громоотвод, подведенный непосредственно к креслу Холмса, то квартирка миссис Форрестер встретила меня всё тем же миролюбивым уютом, что отличал ее в мои прежние визиты. Казалось, минула целая вечность с тех пор, когда я гостил здесь в последний раз. Ностальгия и прочие сентиментальные чувства, вдобавок поощряемые красотой и дружеским расположением Мэри, непременно нахлынули бы и затопили доверху мою душу, если бы на их пути надежной плотиной не стояло ожидание ужасной сцены. Разумеется, потом я всё исправлю и наверстаю. Я точно знаю как, потому что всё предусмотрел и рассчитал заранее. План Холмса оказался подвержен напастям, так что мне пришлось импровизировать. У меня не было выхода, и, что бы кто ни думал, с учетом отчаянного цейтнота я выкрутился блестяще. Но все осознают это позже, а пока всё выглядит так, будто я кругом виноват, и мне придется пережить тягостные минуты, часы или даже дни всеобщего недоумения, возмущения и, возможно, финансовых претензий. В том числе и от самых близких мне людей.
И первая на очереди – моя возлюбленная. Всё мое существо тихонько стенало, дожидаясь чего-то вроде казни, поэтому я не успел заметить, была ли она изначально в прекрасном настроении или оно сделалось таковым, когда она увидела, что я держу в руке. Кроме того, меня порядком смущало присутствие констебля Триглза, который, решив быть моим сопровождающим до самого конца, вошел со мной в дом. Разумеется, ему, как и всем неосведомленным, предстоит оценить мой спектакль. Очень надеюсь, что он не наведет его на ненужную мысль, какую-нибудь не проскочившую сквозь сито его внимания, но пока не отмеченную подробность. Пока же им надежно овладела робость и он неловко застыл на пороге гостиной, тогда как я прошел с ларцом к столику, стоящему у противоположной стены.
– Мой милый Джон! – Полушутливый тон Мэри свидетельствовал о великолепной выдержке. Если бы не ее побледневшее лицо, можно было бы подумать, что она всё еще не поняла, с чем я пожаловал. Впрочем, о чем я! Лучше бы она и впрямь не догадалась, потому что в таком случае удар удалось бы смягчить. Да что там, его бы не было вовсе, уж я бы позаботился! Всё прошло бы без истерик и обмороков, потому что нет ничего проще, чем успокаивать медленно соображающего человека. Отнюдь не всегда тугодумы остаются в проигрыше. В случаях, когда реальность, выкинув с десяток кульбитов в самые разные стороны, возвращается в исходную точку, заторможенное восприятие действительности оказывается лучшей стратегией, сберегая психику от лишних метаний. Жизнь, заметив, как ты топчешься на месте, сама возвращается к тебе – то ли из жалости, то ли смиренно признав свое бессилие в попытках растрепать и запутать твою невозмутимость. Я бы быстренько, пока она не успела порадоваться богатству, одним движением доказал ей, что она абсолютно права, потому что радоваться пока нечему. Но следующие же ее слова подтвердили мои опасения, что неприятного сюрприза не избежать. К тугодумам, заторможенным тетерям или хотя бы просто несколько медленнее соображающим субъектам флегматического типа Мэри не принадлежала.
– Только не скажите, что это то самое, о чем я боюсь и мечтать!
– Если бы мне были ведомы ваши мечты, дорогая Мэри, а вернее страхи, лишающие вас надежды на мечту, точнее говоря…
– Бога ради, Джон, вы сейчас запутаетесь в своих уточнениях, а мне не хочется видеть в такой пустяковой ситуации бессилие героя, свернувшего горы. Будет ужасно обидно позволить вам смазать впечатление столь мелким конфузом. Ведь вы, волшебник этакий, добыли сокровища, не так ли?
– Ну…
– Вам непонятны мои страхи, но поймите, речь о тех мечтаниях, что никогда не сбываются. Возможно, вы с мистером Холмсом ни на секунду не сомневались, что разыщете сокровища, но мне это представлялось чем-то почти невозможным, настоящим чудом. Откровенно говоря, мне всё еще трудно поверить, что вы совершили это.
«И правильно!» – чуть не сболтнул я. Вместо этого я сказал другое. Я сказал:
– Что же тогда сказать?
– Ах, ничего не говорите! – рассмеялась Мэри. – Просто не верится! Я и не ждала уже. Газеты писали, какие ловкие и неуловимые эти преступники. И потом, эти ваши рассказы о погонях. Признаться, я совсем уже утратила им счет. Вы не представляете себе, как я вам благодарна!
Она запнулась, а я не знал, что добавить, чтобы только избежать тишины. Мне стало еще неудобнее, когда я увидел, как ее глаза заблестели. От слез? Я не рассмотрел, потому что постоянно отводил взгляд. Глупейшее положение, в котором гордая Мэри, не ведая, уже сейчас оказалась не по своей вине, тяготило меня еще больше, чем предстоящий скандал. Болван! Мне стоило догадаться заранее, как жестоко и нечестно допустить, чтобы выросшая в миг гора признательности так придавила Мэри, заложницу своей порядочности. Мне показалось, что вся ее сдержанность сейчас спадет с нее. Сдержанность, которая и нравилась мне как признак благородства и силы духа, но и настораживала обещанием вечного холода, и я вдруг понял, что не знаю сам, каковой хотел бы увидеть Мэри в эту минуту. Если это случится, что мне откроется? Готов ли я принять ее капитуляцию, простую и окончательную, не застанет ли меня ее преображение врасплох? Я так привык к ее недосягаемости, что опасался, не в этом ли секрет ее притягательности для меня. Я испугался, что сейчас может случиться что угодно, в том числе и нечто настолько откровенное и безграничное, что это покажется мне некрасивым и разрушит тайну ее привлекательности. Допустим, если Мэри упадет на колени и примется благодарить как-нибудь чересчур горячо – например, обхватив мои ноги и покрывая их бесконечными поцелуями. Не то чтобы я прочел это в ее глазах, однако, повторяю, я к ним не присматривался, поэтому и
