под словом «место» на самом деле подразумевала «человека». Может, у Джонатана был такой человек, или, вероятно, он
сам был таким человеком. Может, сегодня днем или ночью, где-то вдали, ее муж прятался под чьим-то другим именем. Одно лишь предположение об этом вызвало у Грейс такую боль, что пришлось закрыть глаза и дождаться, пока отпустит.
– Джонатан очень умен, ты же знаешь, – наконец проговорила Грейс. – Хоть в этом я не ошиблась на его счет.
– Но ты тоже очень умная, – возразил отец. – И отлично разбираешься в людях – это твоя работа. Ты и книгу об этом написала…
Он осекся, хоть и было уже поздно: слово не воробей…
– Продолжай, – кратко бросила Грейс. – Не волнуйся, ты не говоришь мне ничего такого, чего бы я сама не знала.
Отец покачал головой, покручивая в длинных пальцах ножку бокала. Лицо его осунулось, и Грейс заметила, что волосы у него отросли чуть ниже обычной и неизменной линии. Неужели Ева ничего не замечает? Грейс сначала подумала об этом с привычной едкостью, но вдруг осеклась. Ведь даже щепетильную Еву так затронула трагедия ее семьи, что она совсем перестала уделять должное внимание своим ритуалам. Грейс следовало бы извиниться и перед мачехой – удивительно, но она в самом деле чувствовала вину перед ней. Вообще-то, Грейс была виновата перед Евой буквально во всем. Не единожды она внушала своим обозленным пациентам, что в случае прекращения счастливого брака из-за смерти одного супруга, второй поспешно стремится вновь найти себе пару. Это потому, что такой человек любил семейную жизнь, говорила Грейс. Фредерик Рейнхарт был счастлив с Марджори, вот и стремился снова обрести счастье. И ему показалось, что с Евой он это счастье найдет. Разве это не лучше, чем жить в скорби? Да и хотела бы сама Грейс, чтобы отец продолжал оплакивать маму?
«Психоаналитик, тебе самой пора лечиться», – мрачно подумала Грейс.
– По-моему, – начала она, – у меня просто сложилось представление, что такое хорошая и крепкая семья – на примере тебя и мамы. И я пыталась создать такую же семью. Я делала то, что делала мама, а Джонатан казался… – Она подыскивала верные слова для определения того, кем и чем тот казался, но тщетно. – И я считала, что Генри счастлив. Надеюсь, он и был счастлив. – Жутко было осознавать, что приходится говорить о счастье в прошедшем времени. – Я просто хотела быть похожей на вас и быть счастливой, как вы.
Грейс чуть не заплакала. Прежде она бы никогда не позволила себе такой слабости – но не то теперь время. Теперь слезы ее не удивляли. Только вот плакала не она. Плакал Фредерик Рейнхарт, адвокат и судебный поверенный, сидевший напротив нее за сосновым столом. Почти рыдал, прикрыв лицо руками. Ее отец – рыдает. Очень, очень долго это просто не укладывалось у Грейс в голове. Она наклонилась через стол и коснулась его тонкого запястья.
– Пап?
– Нет… – покачал он головой. – Не надо.
«Не надо? – удивилась Грейс. – Не надо – что?»
Ему нужно было выплакаться. Слезы лились долго. А ей оставалось только ждать.
Наконец отец встал и направился в ванную. Грейс слышала, как спустили воду в унитазе, а затем как вода полилась из крана. Вернувшись, отец был уже гораздо спокойнее. Сейчас он походил на своего отца – измученного и усталого человека со слезящимися глазами, которого Грейс едва помнила: странная и не совсем уместная фигура в углу гостиной на праздновании ее дня рождения. Фредерик Рейнхарт – как Грейс и Генри – был единственным ребенком, и отношения с отцом у него не заладились. О своем деде Грейс почти ничего не знала и не помнила, знала только, где он жил (Лодердейл-Лейкс, Рай, Флашинг, Элдридж-стрит, Монреаль, Буковско), и побывала на его похоронах, на которые страшно не хотела идти, потому что из-за них пришлось пропустить роскошную бар-мицву в Рирдене. Сейчас она даже не помнила, в чью честь был тот праздник.
– Мы не были счастливы, – внезапно сказал отец, шмыгая носом, как всегда после слез. – Я не был счастлив. И знаю, что Марджори – тоже. Я пытался обрести счастье. Сначала с ней, а потом без нее. Кажется, ради счастья я пошел бы на все.
– Но… – как будто издалека услышала Грейс свой голос. – Я никогда этого не замечала. Никогда, – подчеркнула она, словно он ошибался касательно своей жизни, а она, ребенок, видела все гораздо яснее. – А как же… – Грейс принялась лихорадочно искать доказательства того, что он ошибается, и поймала себя на мысли, что вспомнила о драгоценностях на мамином туалетном столике с зеркальными ящичками. – Но ты же всегда дарил ей драгоценности? Все эти брошки и браслеты. Мне казалось, так ты проявлял любовь и нежность.
Отец быстро замотал головой:
– Нет, это не так. Никаких проявлений любви и нежности не было. Совсем никаких. Я привык ударять налево, а в качестве извинения дарил ей очередную дорогую безделушку.
Он умолк, чтобы убедиться, что она его слушает, но Грейс его больше не слышала. Ярость оглушила ее, и ей захотелось встать и начать метаться по комнате.
– Ты покупал драгоценности – за это?
Грейс поразилась, что вообще смогла выдавить хоть слово.
Отец пожал плечами.
– Она никогда их не надевала. Брезговала ими, словно отравой. Она сама мне так сказала, когда я наконец спросил – мы тогда наряжались куда-то в гости. Среди подарков была брошь с изумрудом. Мне казалось, она будет прекрасно смотреться на платье, которое Марджори надела в тот вечер. Она сказала, что носить эту брошь все равно что носить на груди букву «А», как Эстер Принн[384].
Грейс закрыла глаза. Вспомнила эту брошь. Ее забрал Джонатан и увез неизвестно куда. Она понадеялась, что больше никогда не увидит это украшение.
– Я должен был перестать, – покачал головой отец, – прекратить это делать. Никому из нас не становилось лучше от моих поступков. Да это и невозможно – каждое украшение как напоминание. Я даже не помню наверняка, что мною двигало тогда. Иногда я приходил домой, а она что-нибудь раскладывала на туалетном столике. Мне казалось, будто она спрашивает: «Вот эту помнишь? А вот эту?» Зачем она себя так изводила? Я понимаю, почему она пилила меня, но себя-то – зачем?
– Тебе надо было обратиться к специалисту, – коротко бросила Грейс. – Тебе такое никогда в голову не приходило?
– Хочешь честно? Нет. Мое поколение такую вероятность даже не рассматривало. Если со стороны все выглядело хорошо, или вы, по крайней мере, могли жить бок о бок, то
