уснуть.
Его разбудили скрип дверных петель и окрик коменданта. Последний держал в руках одежду, в которой заключенные шли на аутодафе: остроконечный колпак из промасленной бумаги и рубаху из грубого льна, спускавшуюся до колен.
– Надевайте санбенито и колпак, – приказал он, снимая кандалы и протягивая ему одежду.
Себастьян в замешательстве осмотрел принесенные вещи – черные, с изображением драконов, чертей и пляшущих языков пламени. Он заметил, что на санбенито также намалеван ярко-алый Андреевский крест, а на груди видны разящие слова: «Себастьян Кастро. Иудействовал и убивал». Взяв его в руки, он вспомнил тот вечер, когда дон Мартин рассказывал ему, что слово «санбенито» возникло из соединения двух других – «saco» и «bendito», «мешок» и «благословенный»: древние христиане использовали этот «благословенный мешок» для публичного покаяния.
Его лицо исказила печальная гримаса. Он слушал учителя с безмятежным любопытством человека, не видящего на горизонте роковых туч. В те счастливые времена, когда дон Мартин рассказывал ему о санбенито, Себастьян и представить себе не мог, что однажды должен будет его надеть; что он умрет в нем; что он умрет на костре.
Смирившись со своей участью, он навсегда распрощался с былыми счастливыми временами, оперся на костыль и попытался встать, однако это ему не удалось: вывихнутые конечности не позволяли сделать ни малейшего движения и ответили вспышкой яростных судорог. Ему все-таки удалось подняться самостоятельно, но, когда он попытался облечься в принесенную одежду, руки отказались слушаться, и брату Николасу пришлось ему помочь.
Священник надел на него санбенито. Льняная ткань, грубая и шершавая, невыносимо обдирала кожу, Себастьян забыл о своих поврежденных конечностях и поежился, однако от этого невольного движения его пронзила такая боль, что закружилась голова, и, если бы не брат Николас, Себастьян рухнул бы на пол.
– Мужайтесь, сын мой, – сказал священник. – Я помогу вам идти.
Комендант вывел обоих на улицу, где их уже ждали комиссар и тайный писарь. Слуга усадил их в два переносных кресла: Себастьяна – в простое, из гнилой сосны, монаха – в другое, не такое ветхое. По знаку комиссара они отправились в Дворцовую тюрьму.
Прибыв на место и оказавшись во внутреннем дворе, Себастьян принялся с тревогой искать глазами Маргариту. Несмотря ни на что, он нетерпеливо ждал ее появления, но, когда наконец увидел жену, остолбенел. Исхудавшая, изможденная, она выглядела так, словно ее душа была готова расстаться с телом. Санбенито висел на ее плечах, как огромное черное облако, из-под которого выглядывали тощие конечности, хранившие следы крысиных зубов; ноги казались засохшими тростинками, которые едва выдерживали вес тела; голые ступни покрывала грязь; изуродованные пытками руки нелепо торчали в стороны.
Она посмотрела на мужа, и ее глаза наполнились слезами. Себастьян подумал, что она готова разрыдаться от страха. Он не понимал, что сам был причиной ее слез, поскольку выглядел так же плачевно. А может, и хуже. Истощенный, слабый, с пожелтевшим лицом, весь в крысиных укусах, он судорожно волочил вывихнутую ногу; вторая была чуть подвижнее, но ненамного, и почти вся тяжесть тела приходилась на вышедшую из сустава руку, которая, дрожа, опиралась на костыль.
Убежденный, что рыдания Маргариты вызваны страхом, а не его видом, Себастьян старался держаться как можно бодрее, скрывая адские муки, которые причиняла ему необходимость стоять и, главное, ходить. Напрасно: хотя он стоически старался держаться прямо, ему лишь кое-как удавалось не упасть. Стоицизм несчастного зиждился на недюжинной воле, которая ослабевала всякий раз, когда бедро издавало щелчок и он бледнел от боли.
Вокруг толпились остальные десять подсудимых, приведенных по распоряжению комиссара. Все они были в санбенито, а на лицах читалась тревога, степень которой зависела от цвета одеяния: те, кто был в желтом, беспокоились заметно меньше своих сотоварищей в черном.
Траурный цвет означал смертную казнь; светские суды приводили ее в исполнение различными способами, инквизиционные же неизменно посылали осужденных на костер. Тем не менее только светская власть имела право лишить человека жизни, а посему, обрекая подсудимого на смерть, Священная канцелярия употребляла традиционную юридическую формулу: «Отдаем преступника в руки мирского правосудия». Желтый цвет означал измену, и по желтым санбенито сразу можно было узнать вероотступников. Как и черный цвет, он предусматривал наказание, но менее тяжкое. Самыми распространенными были изгнание, каторга, публичное поношение, порка, штраф, лишение прав или епитимья: пост, обязательное паломничество, чтение росария и тому подобное.
Двое юношей, старуха и девушка были одеты в такие же траурные балахоны, что и Себастьян с Маргаритой. Остальные шестеро мужчин были в желтом. На двух желтых санбенито были нарисованы перевернутые языки пламени, свидетельствующие о том, что раскаяние спасло грешников от костра, и Андреевский крест в память о смирении святого, который мучился несколько лун, прибитый к двум бревнам в форме буквы X. На балахоне третьего виднелась лишь одна перекладина креста, означавшая не столь значительное прегрешение, и тем не менее его лицо было скрыто: так наказывалось богохульство. Четвертый, монах ордена мерседариев, стоял в санбенито, лишенном изображений: добрый знак, который указывал на незначительное прегрешение и мягкое наказание. Пятый и шестой также были облачены в одноцветные санбенито, но на шею того и другого накинули веревку, завязанную соответственно на один и два узла: сто и двести ударов плетью.
Вокруг двенадцати несчастных разворачивалась бурная деятельность. Их предстояло провести до площади Сан-Сальвадор, фамильяры Священной канцелярии пытались выстроить их в цепочку, однако священники, сопровождавшие заключенных, нисколько не содействовали инквизиторам: они отказывались разлучаться со своими подопечными и отбивались от альгвасилов, которые вместе с фамильярами отгоняли их в сторону.
Наконец осужденных расставили в нужном порядке, и процессия была готова тронуться в путь. Впереди построились парами шестеро осужденных в желтых санбенито; к каждой паре приставили по фамильяру. За ними должны были нести изображения «беглецов» – тех, кто скрывался от правосудия, – и «покойников», которые делились на две разновидности: умершие во время судебного процесса от тюремных строгостей или пыток и скончавшиеся до возбуждения дела, ведь если христианин поступал против веры или морали, не имело значения, когда он отправился на тот свет, – его тело выкапывали и предавали суду.
Ни бегство, ни смерть не избавляли подсудимых от преследования со стороны инквизиции, а если она выносила смертный приговор – от приведения его в исполнение. Первых казнили символически, «в виде изображения»: брали куклу ростом с человека, привязывали к столбу и сжигали. Вторых предавали очистительному пламени «в виде костей», сжигая тело или то, что от него осталось, поскольку некоторых приговаривали к смерти через много лет после кончины.
В предстоящем аутодафе «беглецов» не было, зато был покойник. За осужденными
