коллектив?
— Дружный, женский. Мужчин только двое: физик да учитель физкультуры.
— Ну а литераторша?
— Тамара Леонидовна Ясницкая, женщина продвинутая.
— Куда?
— Так говорят…
— Переведи.
— Двадцать пять лет, не замужем, чуть ли не красавица, ее ученики побеждают на всех литературных конкурсах…
Тогда начинать надо с нее, с продвинутой. А где? В прокуратуру не вызовешь, да может и не пойти без повестки. Я вспомнил, что числюсь соискателем в педагогическом институте, хотя до сих пор ничего не соискал. Начал писать диссертацию на тему «Поведение школьников в экстремальной ситуации». Разумеется, не написал, заваленный этими самыми экстремальными ситуациями. Возможно, я до сих пор не отчислен.
В прокурорских материалах были все адреса и телефоны. Когда Палладьев ушел, я стал названивать. В школе мне сообщили, что она больна. Но я-то знал характер ее болезни и набрал домашний номер:
— Здравствуйте, Тамара Леонидовна. Ваш телефон мне дали в школе. Я пожилой юрист и пишу диссертацию приблизительно на такую общую тему: «Проблемы нравственности и морали в современной литературе»…
— Ошиблись, — перебила она.
— Вы не Тамара Леонидовна?
— В современной литературе нет ни нравственности, ни морали.
Нет, я не ошибся. Чтобы охаять всю современную литературу, надо быть сильно обиженным на общество.
— Тамара Леонидовна, вот об этом я и хотел поговорить.
— Когда?
— В любое время.
— Где? В школу я не пойду.
В школу не пойдет, в прокуратуру тоже, ко мне на квартиру тем более… В библиотеку пригласить? Там не поговоришь. На площадь под часы?
— Приходите ко мне, — неожиданно предложила она.
3
Я не мог понять, что в ее квартире мне кажется необычным. Обилие книг? Но она учитель литературы. Тетради и папки? Конспектирует, проверяет. С мебелишкой скудно? Просто завалена теми же книгами.
Меня хозяйка усадила в свободное кресло, похожее на распахнутый книжный том.
— Вы юрист? — спросила она, видимо, постеснявшись потребовать документ.
— Да, окончил юридический факультет, — вышел я из положения, не называя своей должности.
— Почему вас заинтересовала нравственность в современной литературе?
— Юриспруденция держится на нравственности.
— Я думала, на законах.
— Да, а законы опираются на нравственность.
По дороге сюда я сомневался: прилично ли идти к женщине, даже незнакомой, с пустыми руками? Не с тортом же? И купил розу, одну, небольшую и бутонистую, чтобы можно было спрятать. Теперь я, как фокусник, извлек ее из рукава и неумело протянул учительнице со словами:
— Меня звать Сергей Георгиевич. А вас я уже знаю, Тамара Леонидовна.
Ни цветок, ни мое представление, похоже, ее не тронули. Лишь мимолетная улыбка, как бы случайно севшая на ее лицо и тут же улетевшая. Розу она положила на колено. И я подумал, что роза ей не идет, поскольку учительница похожа на ромашку: пряди светлых волос с блеском мягкого серебра, желтенькая простенькая кофточка…
— Тамара Леонидовна, я обратился к вам еще и потому, что ваша школа православная.
— Думаете, мы сильно отличаемся от других школ?
— В смысле морали…
— Передам вам беседу со школьником о религиозных праздниках. Спрашиваю, что такое Пасха? Отвечает: это когда едят красные яйца. А масленица? Это когда едят блины. Ну а пост? Это когда ничего не едят.
Я не столько вникал в ее речь, сколько всматривался в эту женщину. Как теперь принято говорить — славянский тип. Покатые плечи, голубые глаза, ямочка на подбородке, легкая курносинка… Нуда, ромашка, но как бы сорванная.
— Тамара Леонидовна, меня интересует влияние современной литературы на школьников…
— Вы шутите? — спросила она удивленно.
— В мое время, например, всем девочкам нравилась Наташа Ростова…
— Она же не прикольная.
— Вы так думаете?
— Ребята так говорят.
— Вы их переубеждаете?
— Нет.
— Почему же?
— Бесполезно.
Мне бы удивиться, но, похоже, удивилась она моей наивности. Может быть, и к лучшему — наивных любят учить. Мне же требовался свободный разговор, чтобы подобраться к главному.
— Бесполезно… учить?
— Нам бесполезно обсуждать такие темы.
— Но ради этого я и пришел.
— Ради пользы учебы? — Видимо, она усмехнулась, но не губами.
— Тамара Леонидовна, мне нужна правда, — взял я быка за рога.
— Сергей Георгиевич, правду говорить боюсь.
Я улыбнулся, но тоже губами. Значит, правда была? И она догадалась, какую правду я имею в виду. Не об уроках же литературы она боится говорить?
— Боитесь… почему?
— Кому эта правда нужна…
— Нужна! Я же пришел за ней.
— Сергей Георгиевич, мне с ним не справиться…
Во мне екнуло, как щелкнуло в переключенном приборе. Я обернулся следователем, потому что возник подозреваемый. Кто и в чем, я не знал, но он появился.
— Одной не справиться, а с помощником?
— Где они, помощники…
— Например, я.
— Шутите?
— Неужели в нем такая мощь? — Я чуть было не выдернул из кармана удостоверение, чтобы доказать свою мощь, то есть мощь прокуратуры.
— Сергей Георгиевич, оно всесильно.
— Оно?
— За него общественное мнение, чиновники, семья, мещанские вкусы…
— Тамара Леонидовна, о ком вы говорите?
— О государстве.
— При чем тут государство? — удивленно спросил я, догадавшись, что она отвечала не на мой вопрос, а на другой, на свой.
— Теперь учитель вынужден противостоять государству.
— Каким образом? — прикинулся я непонятливым.
— Вы упомянули Наташу Ростову… Значит, я должна говорить с ребятами о любви. А телевизор показывает секс в разных вариантах и способах. Будут ребята слушать про любовь? Я говорю о доброте, а по телевизору бесконечные сцены мордобоя. Я говорю о служении родине, а в ящике объясняют, как сделать карьеру. Я говорю о труде, а на экране упитанные парни учат сколачивать первоначальный капитал… Кому ребята будут верить: мне, молоденькой училке, или государственному телевидению?
Она махнула рукой с такой силой, что роза упала на пол. Учительница подняла, принесла майонезную баночку с водой и поставила цветок. Мне почему-то захотелось взять его и обратно спрятать в рукав. Не «розовая» ситуация.
Когда Тамара Леонидовна нагнулась, ее лицо подплыло ко мне. Не «розовая» ситуация… Красная! Ее щеки рдели пуще цветочного бутона. Голубые глаза блестели, и не голубизной, а каким-то синеватым отливом.
Но мысли этой женщины, в сущности девочки, прямо-таки ошарашили. Откуда у нее такая социальная зрелость? И главное, эти мысли совпали с моими, словно она их подслушала.
— Сергей Георгиевич, извините, но мне надо собираться.
— Вы уезжаете? — понял я значение разбросанных книг и всех этих коробок.
— Намереваюсь.
— Что-то случилось?
— Это уже другой вопрос и к литературе не относится.
— Но вы и по моему вопросу ничего не рассказали.
— Как же… Изложила свой взгляд на главную педагогическую проблему.
Мне оставалось лишь уйти. Почему же я не обратил внимания на ее шею, которая забинтована? Точнее, с правой стороны,
