таким соблазном! Как только вы откроете рот, на вашу долю и в самом деле выпадет честь зафиксировать для потомков самую катастрофическую веху в моей жизни.
– Я буду сидеть тихонечко, и никто меня не узнает, – заверил я его.
– Почему вы такого скромного о себе мнения?
– Не один вы любите менять внешность до неузнаваемости. Вы сами признавали, что я тоже питаю к этому слабость. Я, и в сам деле, обожаю весь этот маскарад, когда приходится напрягать всю свою фантазию, чтобы перевоплотиться до неузнаваемости настолько, чтобы потом стоять перед зеркалом и гадать, что за незнакомец так пристально и так таинственно воззрился на тебя из мистических глубин Зазеркалья.
– Я знаю, мой друг, как вам это нравится, но под слабостью я подразумевал то, чтовсе кроме вас сразу же узнают вас в том незнакомце. Как бы ни были мистически глубоки те глубины, но даже оттуда слишком заметны рыжие усы и розовое упитанное лицо. А кроме того, вы же снова испортите свои отношения с миссис Хадсон.
– Всему виной ее мелочная обидчивость.
– Если бы у меня украли очки, да еще тем способом, к которому вы прибегли, я бы тоже…
– У меня не было иной возможности завладеть ими. Она пользуется очками только при чтении, а в остальное время держит невесть где.
– И все же, – осуждающе покачал Холмс головой. – Стянуть их прямо с носа мирно прикорнувшей пожилой женщины в высшей степени вероломно и где-то даже невежливо. И вообще, зачем они вам понадобились?
– Ну, во-первых, для конспирации. А во-вторых, хоть у меня и прекрасное зрение, я подумал, что будет только лучше, если с их помощью оно станет еще прекраснее.
– Этой замечательной идеей вам следовало поделиться со мною. Я бы отговорил вас, и вы бы не попали в глупое положение. Очки – это средство коррекции зрения, а не увеличения рассматриваемых объектов. Вам с вашим превосходным зрением они только навредили. В довершение ко всему, все встречные знакомые останавливались и участливо интересовались у меня, что приключилось со стариною Ватсоном.
– Прямо так и говорили? – поинтересовался я с досадой.
– Простите, с доктором Уотсоном. А знакомые миссис Хадсон вдобавок удивлялись, почему на вас очки нашей общей знакомой.
– Кошмар!
– Не расстраивайтесь. Я только хотел сказать, что вас в этих старушечьих стеклышках все равно узнали. А вместе с вами и меня.
Действительно, пришлось признать, что так все и было. Одев очки, я совершенно ослеп, то есть абсолютно ничего не видел, но из упрямства отказывался их снять, свято веря, что именно они обеспечивают нам должную скрытность. Холмс из сыщика превратился в поводыря. Вместо того, чтобы заниматься своей секретной работой, то есть следить за кем-нибудь, он был вынужден всю дорогу следить за мною. Твердой и заботливой рукой придерживая меня за воротник, он вел меня по улице, подсказывал, где переступить бордюр, обводил вокруг луж и приглядывал, чтобы я не угодил под кэб. В итоге, когда это все же случилось, его терпение лопнуло, и мы отправились домой. До сих пор помню, как промокшая в луже нога невыносимо ныла от удара об бордюр, в особенности, после того, как по ней проехался кэб.
– Очки миссис Хадсон, – продолжал тем временем Холмс, осматриваясь в поисках трубки, которую всегда брал с собою в дорогу, – это не просто какой-нибудь предмет, а часть внешности миссис Хадсон… ну, хорошо, читающей миссис Хадсон. Нельзя выдернуть один элемент чьего-то образа и позаимствовать его для своего, тем более, лишь смутно представляемого вами. Очки не помогли вам еще и потому, что сроднились с миссис Хадсон. Вам следовало вживаться в весь образ целиком, а не хватать отовсюду никак не связанные между собою предметы. Вы же к очкам зачем-то присовокупили еще и слуховой аппарат, чем только вызвали к себе дополнительный интерес. Запомните, всеобщее равнодушие и есть наше главное подспорье в деле конспирации. Человек с плохим зрением – это обыденность. Таких людей полно, и никому это не интересно. Человек же, у которого отказало все подряд, то есть, разные органы чувств, это уже необычно. Поэтому каждый встречный обращал на вас внимание и приглядевшись разоблачал всю вашу кропотливую работу.
– Так что же следовало делать? – спросил я огорченно, потому что Холмс развеял все мои честолюбивые надежды сделаться когда-нибудь непревзойденным конспиратором. Признаться, идея со слуховым аппаратом понравилась мне не меньше, чем с очками. Я долго размышлял, что предпочесть, и, устав от мучений выбора, в итоге решил использовать обе свои хитроумные задумки. Правда, позаимствовать фонофор было не у кого, и мне пришлось приобрести дорогое изобретение фон Симменса, только-только появившееся в Лондоне, за собственные деньги.
– Коль уж решились использовать очки, – наставлял меня Холмс, застегивая пиджак перед зеркалом, – вам нужно было завершить создание образа. Вы видите миссис Хадсон каждый день столько лет, что давно могли изучить ее манеры, повадки, среду обитания…
– Это уже что-то из зоологии, а в ней я не силен, – скептически покачал я головой. Вместо того, чтобы уточнить, об одном ли и том же человеке мы говорим, мне пришлось спросить, о человеке ли речь вообще.
– Под этим выражением я подразумеваю целый комплекс вещей, слагающий ее повседневную жизнь – круг общения, посещаемые ею места. Например, если вам потребуется войти в доверие к молочнику…
– В каком смысле?
– Допустим, вам потребовалась какая-то особенная информация, которую можно добыть, только еслион разоткровенничается. Образ миссис Хадсон придется весьма кстати, потому что с нею он постоянно сплетничает о чем угодно, а с вами – нет. Но если вы пойдете на ипподром или, тем паче, в клуб и будете в образе миссис Хадсон, то вас не поймут, потому что…
– Потому что она не заплатила членский взнос, – догадался я.
– В первую очередь, потому что это мужское заведение.
– Но на ипподром ее впустят.
– Впустят, но удивятся, потому что миссис Хадсон наверняка там ни разу в жизни не появлялась. А зачем вам всеобщее удивление? Ведь это дополнительное внимание к вам. Невидимым быть невозможно, значит надо стать неприглядным, неприметным, чтобы смотрели сквозь вас. Смотрели и не замечали.
– Но миссис Хадсон почти нигде не бывает! – воскликнул я. – Более того, она почти нигде ни разу в жизни не появлялась! Зачем мне молочник или аптекарь?! Какие страшные тайны они держат за зубами?
– Я их привел лишь для примера. Мы заговорили о нашей хозяйке и о вашем стремлении постичь искусство перевоплощения. Я вам объясняю, как будет правильно, если первое по каким-то причинам пересечется со вторым. К личным вещам – очкам в данном случае – вам следовало добавить и предметы ее одежды. Они дополнили бы ваше подражание и сделали бы образ неотличимым от оригинала. Правда, миссис Хадсон значительно мельче вас – уже в плечах и ниже на две головы. Но, если бы вы изо всех сил постарались и сумели бы в точности скопировать ее повадки, всякому, кто это увидел, пришло бы в голову, что, наверное, раньше он просто не обращал внимание, какая здоровенная и крепкая детина эта миссис Хадсон. Потому что иначе ему пришлось бы принять еще более фантастический вариант, что помимо миссис Хадсон существует еще точно такая же старуха в таком же чепце и фартуке, так же своеобразно ковыляющая, так же отставляющая левый локоть, только высоченная и плечистая.
– Мне что же, пришлось бы одевать еще и чепец? – спросил я упавшим голосом.
– И фартук, Ватсон, и платье, и даже исподнее, если хотите освоить умение маскировки в совершенстве. Прежде всего это нужно для вас, чтобы вы поверили, что вы и есть миссис Хадсон.
– Что вы такое говорите, Холмс! – вскричал я, потому что испугался за рассудок своего друга. – Я – Джон Уотсон!
– И вы начисто лишены артистизма, – ответил Холмс с улыбкой. – Поверить, значит вжиться в образ.
– Вы же знаете, Холмс, как твердо я держусь привычек. Я убежденный консерватор. Если я поверю в то, что я и есть миссис Хадсон, меня будет очень сложно разубедить в этом. Нельзя сбрасывать
