включая дедуктивный метод, а холодный рассудок и трезвая память ему еще ой как пригодятся. Гораздо удобнее в этом смысле безумие. Его можно изобразить вполне правдоподобно, и не понадобится показывать шрам или выбитый глаз, потому что это болезнь сугубо внутренняя, и о ее отсутствии у человека или наличии у пациента можно судить лишь по поведению, потому что в первом случае он ведет себя серьезно, как всякий достойный гражданин, а во втором откровенно и не стесняясь валяет дурака. Холмс, быть может, и согласился бы повалять дурака некоторое время, если бы кто-нибудь из специалистов предоставил нам гарантии, что его временное помешательство не будет расценено ими как вечный диагноз. «Уж лучше погубить себя, чем репутацию», – заключил Холмс решительно, и мы взялись спорить о других вещах.
Ладно, деваться некуда, значит, он пойдет туда. Но с чем? Что он будет говорить там? На сей счет мы переломали процентов восемьдесят нашего копейного запаса, хотя, подумать только, еще совсем недавно этот вопрос не вызывал ни малейших сомнений! Холмс неспроста обещал Элен четко держаться своих прежних показаний, не отклоняясь от них ни на слово. Он и сам осознавал, что только такая линия поведения позволит избежать неприятностей при тех тревожных новостях, что принесла нам Элен. Соблюдать взятый однажды курс и выгодно, и удобно, так же как двигаться по проторенной колее, но в первую очередь, следовать ему категорически необходимо для того, чтобы нас не обвинили в лжесвидетельстве. Сколько бы ни минуло времени после такого преступления, все равно оно карается со всей суровостью закона, поскольку показания, данные полиции, приравнены к присяге, принесенной в суде, и изменять их сродни самоубийству. Кроме того, как я уже сказал, у тех показаний масса других преимуществ. Прелесть в том, что они, во-первых, просты, поэтому даже я при всем желании не запутался бы в них, хоть Холмс и убежден, что некоторые мои желания имеют свойство исполняться. Второе, что меня умиляет в наших показаниях, это немногословность, так что их несложно выучить, главное, не насочинять лишнего или не вспомнить чего-нибудь ненароком. Мы тогда отделались скупыми фразами, и разбуженного среди ночи инспектора, равнодушно клюющего носом вслед за передвижением пера по бумаге, они вполне устроили, а сейчас только и нужно, чтобы их повторить. В общем, они безопасны с любой стороны, откуда ни глянь, и наше поведение, согласно им, выглядело безупречным. До вчерашнего дня. Потому что только вчера выяснилось, какой роковой просчет мы допустили четыре года назад. Не догадались прежде, чем пригласить полицию, вовремя пересчитать эту дурацкую кровать в той чертовой комнате, чтобы убедиться, что она там всего одна. А теперь Файнд насмехается над нами, выставляет нас… не буду даже говорить, кем. Впрочем, Холмс и так понимает, кем он нас выставляет, а потому даже и слышать не хочет о том, чтобы просто и спокойно повторить слово в слово все то же самое, что мы показали четыре года назад, хотя бы даже во имя обещания, данного Элен.
– Ей это уже ни к чему, – раздраженно отреагировал Холмс на мое напоминание о долге в честь памяти о клиенте. – Пора позаботиться о собственном спасении, или вы не видите, куда все катится?
– Но если вы откажетесь от наших слов, значит, выйдет так, что мы солгали тогда. В чем же польза?
– Можно отвертеться. Есть, по крайней мере, шансы. Вы же взамен этого предлагаете мне… вы хоть соображаете, что вы мне предлагаете?! Идите тогда сами и расскажите.
– Что рассказать?
– Как что? Что-нибудь про нас. Придумайте, как мы с вами проводили время той ночью. На той кровати. Весьма узкой, как подчеркнул Файнд. Не удивлюсь, если этот тип измерил ее вплоть до последнего дюйма!
– А что я могу? – пожал я плечами. – Мы же никак не проводили! Нас вообще не было в той кровати!
– Так вы же писатель, черт возьми! У вас же богатая фантазия, как я не перестаю убеждаться.
– Но мы же…, – начал было я. Не зная, стоит ли воспринимать последнюю фразу Холмса как комплимент, я решил на всякий случай повременить с благодарностью. – Ведь на самом деле…
– Вот об этом-то как раз говорить нельзя, надеюсь, вы понимаете?
– Понимаю. Хотя это чертовски обидно, ведь ничего же такого не было, Холмс!
– Кого это интересует, если выглядит все так, будто было! Придется, коль уж вы не желаете слезть с этого гиблого конька, насочинять что-нибудь этакое специально для вожделеющей публики.
– Этакое – это… то, о чем мне неудобно даже подумать?
– Именно. И не краснейте, пожалуйста, вам еще предстоит развлекать суд пикантными подробностями.
– Почему мне?
– Потому что наша прежняя версия, которой вы намерены держаться, не оставляет выбора. Заметьте, вы, а не я. Вот идите и расскажите, как мы уютно обустроились. Причем в доме, где полно комнат и кроватей, но радушный хозяин почему-то именно так разместил нас. Видимо, что-то такое предполагая о наших предпочтениях, не иначе. «Вот ваша постель, джентльмены, располагайтесь. Будьте, как у себя» Вы хотите, чтобы такой все сделали вывод?
Но главное, как объяснил мне Холмс, даже не в этом. Черт с нею, с кроватью, пусть все думают, что хотят, только, как справедливо заметил Файнд, наше появление на месте трагедии еще тогда, когда оно было просто обычным местом, без трагедии, невозможно объяснить обычным совпадением.
Возможно, когда-нибудь жизнь изменится, и криминальные события для пущего удобства станут сами следовать за теми, кто их расследует – настигать их на отдыхе, в кругу друзей или в родной деревеньке, если вы не просто детектив, но еще и бабушка, в общем сами лезть под руку, чтобы можно было сразу приниматься за дело, не дожидаясь, когда тебя позовут. Но до тех пор, пока все по-старому, и трупы не валятся под ноги прогуливающемуся по парку сыщику как спелые груши, нарушение привычной последовательности всегда будет выглядеть достаточно подозрительно. Тем более, что показания наши были выгодны единственному заинтересованному лицу. Элен.
– Ладно, – сдался я. – Но тогда что же остается? Неужели вы собираетесь рассказать правду, Холмс?!
– А что вы называете правдой?
– Ну, как же! Правда – это то, как было дело на самом… деле. То есть, я хочу сказать, когда мисс Стоунер…
– Не усложняйте, Ватсон. Правдой может быть все, что выглядит убедительно. По скромности души вы позабыли еще об одном варианте. В смысле вашей так называемой правды он ничуть не хуже остальных. Тем более странно, как вы его в упор не видите, ведь вы же сами его предложили.
– Я?! – пришел я в изумление. – И вы все это время помалкивали, пока я места себе не находил! Расскажите мне сейчас же о моем предложении!
Однако, вместо того, чтобы снять груз с моей души, Холмс добавил к нему еще парочку валунов для веса. Оказалось, что за спором мы едва не выпустили из внимания час, на который было назначено заседание в Олд-Бэйли. Еще не хватало проигнорировать вызов судьи!
Холмс немедленно бросился собираться. Я было последовал его примеру, но он категорически запретил мне появляться в Олд-Бэйли даже в качестве рядового зрителя.
– Если вы собираетесь совершить самоубийственный шаг, почему вы не позволяете мне стать хотя бы свидетелем вашего суицида? – поинтересовался я дрожащим от обиды голосом. – Напомню вам, Холмс, что я являюсь вашим не только компаньоном, но и биографом, и на меня возложена обязанность сохранить для потомков все вехи вашей жизни, в том числе и катастрофические.
– Скажите уже проще, что вас разбирает обычное любопытство праздного зеваки.
– Ну, если вам хочется называть это так, извольте.
– Надеюсь, вы осознаете весь риск такого развлечения? Вас немедленно узнают, и у суда возникнет возможность дополнить мои и без того небезукоризненные показания каким-нибудь вашим откровенно безнадежным пояснением. Неужели вы думаете, что наш приятель Файнд устоит перед
