Другая Эмили - Дин Кунц

До двух ночей назад он годами не смотрел на эти снимки, потому что один лишь её вид причинял ему такую боль и тоску.

И вину. В ту дождливую ночь он должен был быть рядом с ней. Он подвёл её ещё до того, как подвёл её Buick. Он был негодяем и дураком. Его слабость стоила Эмили жизни и лишила его всякой надежды на счастье.

На этот раз боль и тоска — и даже вина — были не так остры, и Дэвид понимал почему. Ему хотелось верить, что мир создан по плану, этот многослойный мир бесконечных тайн; что чем-то похожим на чудо ему даруется драгоценный второй шанс. Невозможный, необъяснимый — второй шанс. Ему нужно было верить в это не меньше, чем дышать. Пусть Мэддисон Саттон была окутана загадкой, пусть она вплыла в его жизнь по морю странностей, по которому ему ещё предстояло прокладывать курс, он был уверен: она не желает ему зла. Когда всё прояснится, всё будет хорошо. Возможно, каким-то образом, пока ещё недоступным его пониманию, судьбу Эмили можно будет изменить.

Он перебирал фотографии с благоговейной нежностью; прошлое ожило и поднималось из каждого снимка, чтобы накрыть его с головой. Он долго сидел в воспоминаниях, пока в нём снова не шевельнулся знакомый страх — как бывало в прежние годы, когда он осмеливался смотреть эти фотографии: ужас от мысли, что Эмили где-то всё ещё жива, измученная и истерзанная. Её так и не нашли. Значит, нельзя было полностью исключить, что она жива — в каких-нибудь чудовищных обстоятельствах, что спустя десятилетие она всё ещё в плену и не знает передышки от страданий.

Этот ужас стал настолько невыносимым, что он убрал фотографии и закрыл коробку.

Впервые с тех пор, как звонил Айзек, Дэвид вспомнил про кастрюлю на плите. Половина воды выкипела. Лингвини так и лежали в коробке.

У раковины, когда он снова наполнял кастрюлю, стук повторился — в закрытое жалюзи окно перед ним. Мягкие, отчаянные удары мотылька о стекло.

26

Кроме тех немногих звуков, которые издавал Дэвид, маленький дом стоял в абсолютной тишине — словно мир за его стенами перестал существовать и за дверями теперь нет ничего, кроме вечной тьмы и конца времён.

За ужином он снова и снова перечитывал отчёт частного детектива из Санта-Барбары, Лью Росса.

Помимо Сэмюэла Маркхэма, который на пляже встретил несуществующего брата-близнеца Патрика Корли — Фелима, — причём спустя два года после того, как Корли умер в супермаркете, Росс нашёл ещё двоих, кто видел его совершенно живым уже после смерти; самый недавний случай был меньше года назад.

После второго прочтения он понял: рано или поздно ему придётся поговорить со свидетелями лично — и в третий раз отчёт он читать не стал.

Ополоснув тарелки и приборы, загрузив их в посудомоечную машину, он сел за стол с кружкой кофе, к которой так и не притронулся, и уставился на коробку с фотографиями, которые он хотел — и не хотел — пересматривать снова. Отчёт Лью Росса он положил на коробку лицом вниз.

Он вылил кофе в раковину. Наполнил кружку льдом и скотчем и отнёс в спальню.

Музыки он не хотел, телевизор не выносил. Хотелось ему лишь того, чего он не мог получить.

Сидя в постели, он пил виски в темноте, пока на середине кружки ему не послышался снова тот мотылёк — если это и раньше был мотылёк, — теперь уже в комнате, рядом с ним. Шёпотное трепетание тончайших, почти паутинных крыльев, мягкие удары тела о поверхность, с которой он боролся. Но света, который мог бы возбудить насекомое, не было — кроме холодного свечения цифрового будильника. В такой черноте, если букашка не могла закрепиться на маленьком пластиковом окошке, за которым зелёные цифры отсчитывали ползущую ночь, она бы уселась где-нибудь в другом месте, сложила бы свои бархатисто-пыльные крылья и стала ждать, когда появится хоть какая-то яркость. Этот мотылёк не усаживался — он становился всё более бешеным.

Колёса отлаженного воображения Дэвида крутились в беззвучный такт этому тук-тук-стуку — и вскоре ему показалось, что мотылёк вовсе не мотылёк, а ошибка восприятия, неверное истолкование. Этот звук был не таким, как когда крылатое насекомое в исступлении швыряется о непреклонную преграду, — это был слабый, бессильный стук руки, бессловесная мольба какого-то измученного пленника, заколоченного в гроб и погребённого заживо, — на исходе сил.

Разумеется, это было нелепо. Рядом с его кроватью не стоял никакой гроб, и под фундаментом дома никто не был похоронен. Но воображение уже унеслось дальше того образа, который внушил ему знаменитый рассказ Эдгара Аллана По «Преждевременное погребение», оставивший неизгладимый след с тех пор, как он прочитал его в тринадцать лет.

Однако ни рассудок, ни успокаивающее действие скотча со льдом не могли помешать воображению двинуться к ещё более мрачному объяснению этого звука. В мысленном взоре снова возник склеп в подвале Ронни Джессапа: комната со скруглёнными углами, купольный потолок с одной белой керамической плиткой, на которой кто-то нарисовал один-единственный синий глаз — тот самый, что когда-то глядел сверху на мумифицированные тела девяти женщин. Он увидел — не смог удержать собственный разум от пытки — фигуру, стоящую в той мгле под немигающим глазом: закутанную в расползающиеся белые хлопковые бинты, едва-едва постукивающую в запертую дверь, за гранью отчаяния, то ли ещё едва живую, то ли снова едва ожившую. Если прислушаться достаточно внимательно, к стуку можно было уловить ещё один звук: слабый, наполовину знакомый голос, зовущий его по имени.

Он выпил слишком много скотча и оказался в слишком густой темноте. Обычно он спал в полной тьме, но бывали ночи, когда он не мог её вынести. Он включил лампу на тумбочке, поставил на самый слабый режим и встал. Отнёс кружку в примыкающую ванную комнату и вылил скотч со льдом в раковину. Сходив в туалет и вымыв руки, он вернулся в постель.

Ни мечущегося мотылька, ни притихшего он не увидел. Стук прекратился — а возможно, его и вовсе не было: всего лишь мучительный отголосок его тревожного сердца.

Снова улёгшись, он взглянул на часы. Десять минут после полуночи.

Он велел себе не думать, очистить голову — или хотя бы прокрутить перед внутренним взором маленькое кино: море разбивается о берег. Иногда мысленная картинка ритмичных волн могла убаюкать его.

Он гадал,