Другая Эмили - Дин Кунц

снимет с неё дурные намерения. Хорошие люди иногда лгут от отчаянной необходимости. Какова бы ни была правда о ней, ему казалось, что она заслуживает кредита доверия. Она слишком походила на Эмили, чтобы носить в сердце настоящую тьму. Эмили была соткана из света. Мэддисон могла оказаться в передряге — по уши в долгах перед кем-то или боясь кого-то, у кого над ней есть власть, — но всё же оставаться такой же невинной, как Эмили.

Даже оправдывая её, Дэвид понимал собственную искривлённую психологию. Десять лет назад — отчасти по его собственной вине — он потерял жизнь, какой она должна была быть, ту единственную жизнь, которую он больше всего хотел; и теперь, благодаря поразительному сходству этой женщины с Эмили, ему казалось, что разрушенную жизнь можно восстановить, прошлое — отменить, утраченный будущий путь — вернуть. Он был очарован не одной лишь её внешностью. Её голос тоже напоминал Эмили Карлино; её манера держаться, её острый ум, её интеллект. Её поцелуй. Она поцеловала его всего один раз — у ресторана, когда они ждали, пока парковщик подгонит её машину. Она положила ладонь ему на затылок и притянула его лицо к своему — как Эмили делала время от времени; её поцелуй был пугающе знакомым: глубоким и в то же время сдержанным, будто она пробовала на вкус некую утончённость, слишком тонкую для этого мира.

К тому времени, как они дошли до северной оконечности парка и пошли обратно вдоль обрыва, держась за руки, он осторожно подвёл разговор к этому — не упоминая кладбище. Сослаться на могилу значило бы почти прямо спросить, не изучает ли она его и не выслеживает ли. Поэтому он сказал просто:

— Вчера кто-то, я не знаю кто, оставил мне цветы.

Ни тем, как крепко она сжала его ладонь, ни чем-нибудь ещё она не выдала, что уловила в его словах скрытый допрос.

— А карточки не было?

— Нет.

— Значит, у тебя тайный поклонник.

— Наверное, да — как ни странно это звучит.

— Вообще-то цветы должна получать девушка.

— Я бы прислал тебе огромный букет, если бы знал, где ты остановилась.

— Ну, разумеется, я в Island Hotel, — сказала она почти так, словно должна была знать, что в ночь их первой встречи он пошёл туда следом за ней. — Но не присылай, Дэвид. Я могу скоро оттуда съехать, и мне было бы жаль оставить их там, пока они свежие и прекрасные.

Золотой солнечный свет искрился на море, будто Мидас пошёл купаться и превратил воду в сокровище; пальмы отбрасывали тени — такие же королевски-фиолетовые, как и чёрные; в мощении дорожки поблёскивали крошечные вкрапления какого-то минерала, как мелкие бриллианты, — словно парк был королевским садом, где заколдованная принцесса ждёт, когда её разбудят.

— Может, цветы не для тебя, — сказала Мэддисон. — Может, они были для девушки по соседству.

— «Девушке» по соседству восемьдесят лет.

— Если кто-то её любит, для него она всё равно — девушка.

Дэвиду пришло в голову, что под «девушкой по соседству» она могла иметь в виду Эмили, для которой была оставлена половина надгробия — широкого, рассчитанного на двоих.

Они припарковались на одной и той же общественной стоянке.

У её машины он спросил:

— Когда я увижу тебя снова?

— Скоро. Очень скоро. Я буду свободна какое-то время после того, как разберусь с сегодняшним вечерним неприятным делом.

— С убийством по заказу.

Она улыбнулась, пожала плечами и словно признавалась, что они оба понимают: её рассказ о профессии убийцы — всего лишь фантазия, а какая бы задача ни ждала её на самом деле, она обыденна, пусть и неприятна.

И всё же… на этот раз она поцеловала его не в губы, а в щёку — с какой-то торжественностью, будто при убийстве, когда оно уже в воздухе, более сильная страсть была бы неуместна.

Он смотрел ей вслед, пока она не выехала со стоянки и не скрылась из виду.

Его ломило от желания — больше тоски, чем голода; от потребности исправить великую неправильность его прошлого. Сердце казалось распухшим — и в то же время пустым в её отсутствие. Он говорил себе, что не знает Мэддисон достаточно хорошо, чтобы любить её, — но ощущал, будто знал и лелеял её половину своей жизни.

Каким бы ни оказался ответ на загадку этой женщины, Дэвид Торн верил: то, что он к ней чувствует, правильно и истинно; и если они не смогут построить будущее вместе, то у него не будет будущего вовсе — и не будет причин хотеть его.

В своём внедорожнике, по дороге домой, он снова и снова прокручивал в голове воспоминания об Эмили — монтаж мгновений и образов. К тому времени, как он заехал в гараж, он уже иррационально был уверен: каким-то образом он её нашёл, и для Эмили время остановилось. Если бы ему предложили раздеть Мэддисон Саттон, обнаружил бы он симметричное, плоское, золотистое родимое пятно на дюйм ниже её пупка — то самое, которое он так часто целовал и про которое утверждал, что оно на вкус как мёд?

24

Ночь приняла день, и алый закат на западе догорел до черноты, оставив морю отражать лишь свет ранней луны.

В 18:50 Дэвид собирался опустить пасту в кастрюлю с кипящей водой, готовя ужин — лингвини в сливочном масле с поджаренными кедровыми орешками и пармезаном, с брокколи на гарнир, — блюдо, которое Эмили часто делала, когда Айзек Эйзенштейн позвонил из Нью-Йорка.

— У твоей красотки есть работа — если это можно так назвать. Она одна из трёх директоров Фонда Патрика Майкла Лайнама Корли. Должность неоплачиваемая.

Дэвид поставил коробку с пастой на столешницу и прислонился к кухонному островку.

— И что это значит? Чем занимается этот фонд?

— Ресурсы у них не огромные. Это не фонд Форда и не фонд Гейтсов. Они раздают примерно сто тысяч в год в виде грантов разным учёным, которые изучают, как новые технологии влияют на общество.

— И для этого нужны три директора?

— Так эти штуки и устроены. А вот тебе интересный фактик: двое остальных директоров — призраки. Попробуешь их пробить — найдёшь нескольких людей с теми же именами, но с разными номерами социального страхования. И ни один не имеет отношения к Фонду Корли. Насколько мы понимаем, твоя Мэддисон — единственный директор, который