куда часто заходила ее мать, и статуэтку Сан-Лазаро [40], которая стояла на ночном столике моей бабушки до самого дня ее смерти. Я не был слишком религиозным или, по крайней мере, таким религиозным, как Бимбо с его ожерельями, молитвами и свечами, но как и все другие дети, росшие среди хаоса Карибских островов, я верил, что есть силы, которые могут помочь тебе или помочь уничтожить тебя. Я молился Богу, Санта-Муэрте, моему отцу и всем святым и Оришам, которые оказывались поблизости и слушали: «Пожалуйста, пусть эта срань закончится хорошо».
Я вернулся на кухню допить кофе. Моя мать все еще не уходила оттуда, слушала новости и выводила какие-то каракули на оторванном куске желтой бумаги. Она собиралась в магазин, пока не началась Мария. Как только в новостях объявили, что приближается ураган, все побежали по магазинам, и полки в бакалеях острова приобрели такой вид, будто их посетили зомби. Моя мать ненавидела это и предпочитала приходить туда как можно раньше. Возвращалась она с консервными банками, батарейками и бутилированной водой. Я не сомневался, что ее заботливость, ее беспокойство как-то связаны со смертью отца.
– Hijo, voy a comprar agua y eso. Te veo luego[41], – сказала она, потом подошла, поцеловала меня в затылок, взяла ключи и вышла. Я выключил телевизор, допил кофе, размышляя о том, какой вкус на губах Наталии остается после выпитого кофе, потом принял душ в надежде, что горячая вода смоет воспоминания о вчерашнем вечере.
После душа я вернулся в кровать и включил мой маленький телевизор. План состоял в том, чтобы посмотреть что-нибудь и убить время перед встречей в Старом городе, но я заснул, а проснулся от звука звонка. Я думал, это Наталия, но опять ошибся. Она, вероятно, все еще была на занятиях. На экране высветилось имя Таво. Я ответил, уверенный, что он попросит подвезти его сегодня вечером.
– Гейб, – сказал он. Что-то в его голосе было такое, отчего все призраки сна поспешили прочь, а сам я сел и крепче ухватил телефон.
– У тебя все в порядке, чувак? – спросил я. – Тебя подвезти сегодня вечерком?
– Нет, – сказал Таво. – Слушай, что я скажу, чувак. Они… они убили Хавьера.
9. Гейб
—
Стена Эль-Морро
История Генри
Они перерезали ему шею
El camino lo abre Elegguá [42]
Акулы
Мы сидели на восточной стене Эль-Морро. Здесь было одно из наших самых любимых мест в городе – место, куда мы шли, когда больше было некуда, где мы составляли всякие важные планы или просто хотели посидеть близ океана. Сегодня все было иначе, нас будто застал шторм, который и не думал утихать.
Перед нами простирался невероятно голубой Атлантический океан, дразнил нас громадным, недостижимым миром, который существовал по другую его сторону. Слева от нас находился Эль-Морро, громадный памятник колониализму. Стена, на которой мы сидели (как я узнал после множества школьных проектов и занятий по истории Пуэрто-Рико, в которых не было ни слова о геноциде народа таино [43] испанцами вплоть до захвата нас Америкой, которая до настоящего времени держала нас в качестве бедной колонии), была построена в XVII веке.
Прямо внизу находилось кладбище Санта Марии Магдалены де Пацци, хотя все его называли Кладбищем Старого города. Национальное сокровище. На этом кладбище упокоилось много известных пуэрториканцев. Хосе Ферре, брат губернатора Луиса Ферре, и Сор Исолина Ферре, пуэрториканская мать Тереза – все они были там. Как и автор песен Рафаэль Хернандес и доктор Хосе Селсо Барбоса. Моим любимцем был Педро Альбисо Кампос – борец за независимость Пуэрто-Рико. Постер с его изображением украшал мою спальню, висел рядом с портретом Боба Марли. Многие из самых известных высказываний Альбисо находили отклик в моей душе, которая противилась жизни в колонии. Cuando la tiranía es ley, la revolución es orden. Когда закон – тирания, то порядок – революция. Si el voto cambiara algo, sería ilegal. Если голосование что-то и меняет, то это изменение незаконно.
Я любил это кладбище и знал все его истории, как и тот факт, что в северо-восточном его углу находилась гробница, известная как la tumba de la bruja [44], там люди разных религий совершали посреди ночи свои ритуалы. Но сегодня кладбище не давало мне утешения. Оно было местом, наполненным призраками, которые не могли нас спасти.
Как и все остальное в Старом городе Сан-Хуана, кладбище находилось недалеко от океана. За долгие годы волны, хлеставшие утес, на котором так выгодно разместился форт Эль-Морро, подточили его снизу. А потому на океанской стороне утеса иногда обнаруживались темные дыры, и остатки старых гробов торчали из земли. После сильного шторма в воде на фоне темной подводной скалы нередко плавала всякая труха из могил. Местные рыбаки отказывались ловить здесь рыбу, а люди не хотели уходить в море на маленьких лодочках, потому что в народе ходило немало историй об исчезновении таких лодок. Все знали истории об акулах, поедавших останки, попавшие в воду с берега. И мы все слышали, что за подводной скалой есть что-то, ответственное за исчезновение лодок, хотя никто не знал, как назвать это что-то. Но мы-то прекрасно знали, кто несет ответственность за эти тела.
Справа от нас находилась Ла-Перла, царство Папалоте, отделенное от Старого города громадной стеной. Ла-Перла – это то, что гринго называют бидонвиль, или трущобы, но за последние два или около того десятилетия там произошли некоторые перемены к лучшему. Там появились места, приятные для глаза: квартал многоцветных домов – розовых, желтых, голубых, красных, – построенных буквально поверх океана. Между ними, словно гигантские впадины на солнечной улыбке, находились брошенные дома и серые, запачканные, исписанные граффити руины. Этот район, который нередко можно встретить в музыкальных видеороликах, с вершины нашей стены выглядел довольно живописно. Это место любили посещать туристы. А еще оно было центром торговли героином на острове и смертельно опасным для тех, кто был здесь чужаком или не знал его особенностей. Год или около того назад Хавьер, Таво и я направлялись на калле Сан-Себастиан, когда натолкнулись на трех пьяных мудаков в шлепанцах и теннисках с поднятыми воротниками, они орали на кого-то, лежащего на земле. У мужика на земле была длинная борода, и он кричал что-то по-английски. Мы его знали. Это был бездомный наркоман, родившийся и выросший во Флориде, звали его Генри, и мы всегда сталкивались с ним, если появлялись в Старом городе. Ему нравилось стрелять сигареты у Хавьера и рассказывать нам истории о своей прошлой жизни, когда он был наемным капитаном, а
