свою волю в той форме, что дошла до нас. Возможно, жену двоюродного дяди моего клиента…
– Тетку? – снова попытался навести порядок в родственных связях фигурантов дела сэр Уилфрэд. – Нет. Тетку-свойственницу!
– Возможно, – продолжил мистер Файнд, взглянув на его светлость с легким оттенком неодобрения, – миссис Ройлотт побудили к тому человеческие качества ее второго супруга, как то благородство, пылкая забота о падчерицах, выросших в любви, которой удостоился бы не каждый родной ребенок. Я не стану на этом настаивать, как впрочем, и отрицать. Ибо не желаю идти по скользкой дорожке выгодных сиюминутных предположений, которую избрал мой оппонент. Нет доказательств и того, что доктор Ройлотт имел какие-либо сведения о брате и его детях. Он мог иметь ошибочное представление о состоянии своего генеалогического древа, полагая его корни иссохшими, а ветви срубленными безжалостной рукой судьбы. Мы имеем дело с единственным неоспоримым фактом – завещание заверено в полном соответствии с законом. На него – и только на него! – мы можем и обязаны опираться.
На этом стычка между барристерами завершилась, хотя, абсолютно ясно, что ею дело не ограничится. Судя по тому, как разворачивается процесс, сегодня имела место разминка, в которой противники, что называется, попробовали друг друга на зуб. И если мистеру Файнду, судя по его вечно торжествующему виду, вкус вражеской плоти доставлял наслаждение, то у более почтенного мистера Диффендера лицо было такое, будто ему засунули в рот нечто тухлое.
Сразу же вслед за этим случилось то, ради чего я прибыл сюда – его светлость вызвал Холмса. Прежде, чем приступить к детальному разбору того, что присутствовало в протоколе допроса четырехлетней давности, сэр Уилфрэд спросил у моего друга, готов ли он подтвердить под присягой достоверность тех показаний, и не осталось ли у него ничего, что можно было бы добавить к ним. Например, что его связывало с человеком, в чьем доме он оказался при таких печальных обстоятельствах. Холмс ответил, что с доктором его не связывало ничего, кроме подозрений насчет тайной и темной игры, которую, как он предполагал, тот вел против своей падчерицы Элен Стоунер, будущей и ныне покойной миссис Армитедж. Мне со своего не очень удачного места после слов Холмса удалось уловить только тот характерный шум, который создается всплеском одновременного возбуждения большого количества людей, предупрежденных о необходимости соблюдать тишину, но позже все без исключения газеты отметили, что самым эффектным знаком той минуты явились выпученные глаза адвоката истца. Далее Холмс всеми своими репликами стойко придерживался линии, которая не имела отношения ни к тому, что было в действительности, ни к тому, что мы когда-то рассказали инспектору Смиту. То есть эта линия была абсолютно нова. И тем не менее, при всей своей свежести она казалась мне странно знакомой. Как мелодия, которая звучит в голове, но не дает себя опознать. С определенного момента я настолько освоился с этой мелодией, что мог напеть ее самостоятельно, прекрасно зная, какие ноты прозвучат следующими. То есть я угадывал в точности, что в рассказе Холмса последует дальше, но все так же не мог понять, откуда мне все это известно.
Сначала Холмс рассказал о раннем визите мисс Стоунер, поднявшем нас с постелей. Правда, он, справедливо опасаясь, что привлечение миссис Хадсон к суду в качестве свидетеля не доведет до добра, немного изменил самое начало, и в его изложении Элен в то раннее утро разбудила не нашу добрейшую хозяйку, а непосредственно нас, бегая между нашими спальнями и тормоша поочередно то его, то меня за плечо, не давая завернуться в одеяло с головой, подвергая щекотке предательски высунувшуюся пятку и настойчиво шепча в ухо, что ее срочное дело никак не подождет до обеда. Затем он во всех подробностях поведал о ее рассказе про странную смерть ее сестры Джулии, сопровождавшейся непонятным свистом и такой же непонятной фразой то ли про банду, то ли про ленту, в общем, про что-то пестрое. Когда же по примеру сестры двухлетней давности мисс Стоунер тоже засобиралась замуж, это намерение странным образом вызвало тот же самый акустический эффект. В ушах у нее засвистело, пусть и тихо, но все же неприятно. Дело было ночью, и Элен, промучившись бессонницей, приехала искать объяснения всем загадкам к нам. Мы пообещали ей помочь, но затем ее общество нам заменил доктор Ройлотт. Он тоже приехал искать объяснений, но только в неприемлемой манере. Вот так излагал дело Холмс, и зал, лишь раз исторгнув ропот, дальше уже в гробовой тишине ловил каждое его слово.
И тут меня, наконец, осенило. Господи, да это же мой рассказ! Вернее, тот, что Холмс считает моим. И тот, что он сам же разнес в пух и прах. «Пестрая лента»! Значит, это и было тем вариантом, про который он говорил, что я сам же преподнес его ему в качестве спасения.
«Подумать только! – ужаснулся я. – Это же присяга! Да за такое его если не четвертуют, то как минимум сожгут или оштрафуют!»
Тем временем, Холмс продолжал говорить. Портрет агрессивного доктора был подан им точно так же подробно и в полном соответствии с описанием Дойла. Мне оставалось только изумляться, как основательно Холмс подготовился, буквально наизусть выучив рассказ. Вот почему он не хотел моего присутствия в зале. Случись кому-то узнать меня и донести судье, и приди в голову сэру Уилфрэду идея вызвать меня свидетелем, я бы ни за что не сумел повторить успеха своего друга. Я бы обязательно что-нибудь напутал от волнения, и в моем изложении почти наверняка вышло бы, что жаловаться на свист к нам приехал до смерти напуганный доктор Ройлотт, а кочергу согнула взбешенная мисс Стоунер или еще что-нибудь подобное. Но Холмс нигде и ни в чем не сбился. Практически весь допрос свелся к его диалогу с судьей, вопросы следовали лишь с этой стороны. Совершенно обескураженный мистер Файнд почти не вмешивался. Не готовый к такому повороту, он просто не успевал сообразить, к чему бы придраться. Единственное его возражение насчет того, что невозможно согнуть кочергу на весу, не оперев ее серединой обо что-нибудь, Холмс блестяще обошел заявлением, что доктор Ройлотт и вправду нашел себе опору, потому что согнул кочергу об голову доктора Уотсона, то есть об мою. Это было едва ли не единственное отличие от сюжета, которое он согласился допустить, вероятно потому, что оно ему казалось слишком незначительным, чтобы его оспаривать. Стоит ли говорить, что я был иного мнения, но времени огорчаться у меня не было, потому что далее следовал еще более захватывающий рассказ Холмса о нашей поездке в Сток-Моран, тщательном осмотре комнат в доме, томительном ожидании в гостинице «Корона», проникновении в комнату, в окне которой был оставлен для нас сигнал в виде зажженной лампы, и ужасном финале этой трагедии. Разумеется, после таких ошеломляющих фактов вопрос о возможном пребывании в одной постели выглядел совершенно смехотворным. Даже с учетом всех этих новых и таких зловещих подробностей сэр Уилфред не решился поинтересоваться, не дожидались ли мы нападения змеи в кровати Джулии, тесно прижавшись друг к другу и накрывшись с головою одеялом то ли от страха, то ли из соображений секретности. Но и здесь Холмс не оставил ни малейших шансов для двусмысленностей, заявив, что он сидел полностью одетый на краю тщательно заправленной постели, а доктор Уотсон, то есть я, в точно таком же безукоризненном виде провел все часы ожидания на стуле, чуть поодаль. Единственное, что немного сбивало ритм повествования, а вместе с ним и накал захватившей публику кошмарной истории, заключалось в том, что Холмс так и не сумел определиться, как называть нашу тогдашнюю клиентку – прежним именем, под которым она и вошла в «Пеструю ленту», или тем, что упоминали все последнее время газеты, и потому в его рассказе фигурировала то мисс Стоунер, то миссис Армитедж, благодаря чему у присутствующих иногда создавалось впечатление, что обратилась к нему за помощью одна особа, а помог он в итоге другой, и чтобы никто
