Другая Эмили - Дин Кунц

день; думать, что каким-то образом это Эмили — сохранённая и воскресшая… Ну да: было бы слегка жутковато заниматься с ней любовью. Как бы она ни была желанна, как бы сильно он ни хотел стереть последние десять лет, как бы он ни растерялся, когда она скользнула к нему в постель, он не растворился бы в её объятиях так легко, если бы в самом деле допускал, что перед ним — пропавшая без вести и считавшаяся мёртвой Эмили.

И потом, при каких бы обстоятельствах Эмили ни исчезла, вернувшись к нему, она не стала бы делать из этого тайну; не стала бы играть с ним, называя себя киллером, или оставлять цветы у могилы.

И что это говорит о нём самом: что он готов терпеть обманы и игры Мэддисон в надежде получить хотя бы подобие, симуляцию той жизни, которая могла бы быть у него с Эмили? Видит ли он в Мэддисон лекарство от горя? Исцеление от вины? На эти вопросы ему необходимо было ответить, но сейчас он не мог к ним подступиться. Само присутствие этой женщины лишало его способности к самоанализу.

Да и вообще, тайна Мэддисон Саттон была не в том, Эмили Карлино она или нет. Тайн было много. Как она может быть настолько похожей на Эмили? Зачем она устроила так, чтобы войти в его жизнь? Ту первую встречу в ресторане она спланировала — он не сомневался. Откуда она знает то, что мог знать только он или Эмили: где спрятан запасной ключ; любимый цвет Эмили, её любимый цветок и любимое время суток; что надгробный камень на две могилы ждёт, когда в нём высекут имена. Откуда она знает, как целует Эмили, — так, как не целовала его ни одна женщина, кроме Эмили?

Чтобы ответить на вопросы о собственных мотивах и о том, что происходит с его сердцем, ему сперва нужно было разгадать Мэддисон и понять, с какой целью она пришла в его жизнь.

Когда он застегнул петельку на крючке у горловины платья, она повернулась к нему и поцеловала — глубоко, пристально, словно пытаясь его прочесть.

— Когда в ту первую ночь ты сел рядом со мной у стойки, и я поняла, кто ты, я захотела стать частью твоей жизни — потому что я читала и перечитывала твои книги. Я жила в них, правда жила, пока читала, и мне нравился мир, который ты вызываешь к жизни, то, как ты видишь жизнь. Я надеялась, что ты и для себя устроил мир — такой же, как в твоих книгах; что ты и есть то, что пишешь. И это так. Ты такой скромный, несмотря на успех, внимательный, смешной, нежный. Я чувствую себя не только так, будто я рядом с Дэвидом Торном, но и так, будто я внутри романа Дэвида Торна. Это чудесное место.

Она снова поцеловала его.

— Можно я приду сюда сегодня вечером и приготовлю тебе ужин? Я очень хорошо готовлю. Я привезу всё, что нужно. В шесть?

— Это было бы чудесно, — сказал он. — Я бы очень этого хотел.

Он проводил её до входной двери. Он не спросил, где она оставила машину, и не спросил, не должен ли кто-то за ней заехать, — тот самый, кому она звонила, пока он варил кофе. Но, открывая дверь, он всё же сказал:

— Я рад, что ты нашла запасной ключ… но как ты вообще догадалась, где его искать?

Склонив голову набок — как прекрасная птица, разглядывающая любопытную вещицу, — она сказала:

— Ты правда не помнишь?

— Я в полном недоумении.

Она назвала один из его романов:

— «Последний вылет».

Она настолько выбила его из колеи — и настолько насытила, — что ум у него стал вялым, пустым, и он не мог добраться до памяти о собственной книге, словно её написал кто-то другой: история, прочитанная когда-то давно и почти забытая.

— Главный герой, Элайджа, — напомнила она, — держит запасной ключ под одной из двух кресел-качалок на заднем крыльце. Точно таких же кресел-качалок, как у тебя.

Хотя тот ключ не имел ни тематического, ни сюжетного значения, хотя это была мелкая деталь без последствий, воспоминание о книге вдруг слиплось вокруг неё — будто вокруг чего-то важнейшего: сродни зелёному огоньку в классическом романе Фицджеральда «Великий Гэтсби», который Джей Гэтсби видел через залив — на конце причала Дейзи Бьюкенен; огоньку, символизировавшему оргастическое будущее, навсегда ускользающее из его рук.

Если Мэддисон запомнила даже такие малые эпизоды из книг Дэвида, быть может, она из тех одержимых фанатов, чьё восхищение способно разрушить рассудок и утянуть объект поклонения в тёмную и опасную область. Но Дэвиду казалось неправдоподобным, что женщине с такими качествами может быть психологически нужно одержимо цепляться за кого-то или за что-то. Весь мир был для неё садом, где она сама выбирает, что сорвать; куда вероятнее, что это она станет объектом одержимости.

— «Последний вылет», — сказал он. — Я и забыл, что подарил Элайдже свои собственные кресла-качалки для заднего крыльца.

— Я понимаю, это было смело, — сказала она. — Но вчера вечером — после Лагуны, но до того, как я пришла сюда… у меня было дело, которое нужно было уладить, такое ужасное, такое подавляющее — отвратительный человек, чудовищно порочный. Заснуть было невозможно, и противоядие было только одно. Ты. И это было правильно, правда, Дэйви? Так хорошо — и так правильно?

— Да, — согласился он по многим причинам, в том числе потому, что это было правдой: при всей странности их отношений Мэддисон будто бы исцеляла его. — Да, это было прекрасно, по-настоящему, и очень правильно. Послушай, у меня нет твоего номера.

— Он у тебя есть, милый. После душа я отправила его тебе сообщением. Посмотри на телефоне.

Она легко, быстро поцеловала его, открыла дверь и сказала:

— В шесть.

— Я могу чуть задержаться. Заходи без меня и чувствуй себя как дома.

— Я люблю тебя, — сказала она и торопливо сбежала с крыльца.

Закрыв дверь, он подошёл к окну и смотрел, как она идёт по каменным плитам дорожки к общественному тротуару, где поворачивает направо — к центру Корона-дель-Мар и к Тихоокеанскому прибрежному шосе. Он стоял у окна, пока она не скрылась из виду.

Он не понимал, как Мэддисон узнала его номер. Его не было в справочниках. Он не давал его ей —