расхаживать туда-сюда по кухне, но тут же подошла ко мне и взяла мое лицо в ладони. Они у нее были теплые.
– Мне нужно, чтобы ты слушал меня, Габриэль. Я хочу, чтобы ты был жив, чтобы был со мной, чтобы ты вместе со мной уехал в Штаты, как мы с тобой планировали… Так что перестань делать глупости.
Ветер снаружи усилился, а дождь, посвистывая, молотил по крыше.
Я мог пообещать ей, что да, я собираюсь держаться подальше от всей этой заварухи, что я обдумываю способ перебраться вместе с ней в Штаты. Но я не стал ничего обещать – только слегка улыбнулся ей в ответ. Одно дело лгать, но не говорить правду – совсем другое.
Наталия, слава богу, истолковала мою улыбку как ответ и еще раз обняла меня. Наталия была не только женщиной, но и заˊмком – прочной защитой, которая давала мне ощущение безопасности. Она разжала руки и встала, оглядывая меня, улыбка не сходила с ее лица. Это напомнило мне улыбку Марии на фото в Диснейленде – фото, которое стояло рядом с ее гробом. Потом я подумал о непринужденной улыбке Хавьера. Кто-то погасил эти улыбки. Я больше никогда не услышу смеха Хавьера. Я никогда больше не буду сидеть с ним в баре, никогда больше не обниму моего братишку.
На этом дело не может кончиться. Кто-то должен заплатить за то, что случилось с ним. Я улыбнулся Наталии, а ненависть, скорбь и ярость грозили взорвать мое сердце. Она была права: я и в самом деле считал, что молодость – это такая вещь, которую нужно сжечь, и я хотел использовать мою молодость для того, чтобы сжечь виновных в смерти Марии и Хавьера, сжечь их нахер дотла.
11. Гейб
—
Симфония бензозаправки
Жуткий кошмар
Два маленьких гроба
Лужа крови
Мир гибнет
Я остался ночевать у Наталии. У нее и ее подруги Кейлы, с которой они снимали эту квартиру на двоих, были нестрогие правила, позволявшие оставлять парней на ночь, однако при этом остававшиеся были обязаны соблюдать чистоту в ванной.
Наталия платила за обучение деньгами из своих накоплений – она подрабатывала лаборантом на неполной ставке в университете, а Кейла, ее подружка, днем работала в магазине одежды на плаца Лас-Америкас, а по вечерам трясла задницей для видеозаписей танца реггетон. Их объединенные усилия позволяли им снимать квартирку на две спальни на втором этаже дома, задняя стена которого выходила на бензозаправку в Исла-Верде. К заправке с другой стороны примыкала авенида Исла-Верде, а по другую сторону этой авеню вдоль берега Исла-Верде стояли высотные дома.
Я прислушивался к каждому звуку, чтобы занять свой разум. Спокойное дыхание Наталии приглашало меня ко сну, но я боялся того, что ждало меня по другую сторону сознания.
Плохо замазанные отверстия на лице Марии.
Смотрящие на меня пустые глазницы истекающего кровью Хавьера.
Крохотные осколки костей, торчащие из кожи на лице тощего чувака, упокоившегося на полу парковочного гаража.
Существа за подводными скалами, готовые проглотить любого, кто попытается покинуть остров.
Внезапно передо мной появилась мать Хавьера с пистолетом в руке и направила ствол мне в лицо. «Это ты виноват», – сказала она, нажимая спусковой крючок, и я чувствовал, как падает на землю мое тело.
Я вздрогнул и проснулся.
На улице было еще темно, но я слышал звук машин, спешащих под утро на работу по авенида Исла-Верде. Наталии нужно было съездить к матери. Они собирались закупить еще бутилированной воды и консервов. Мне пора было уходить. Я воспользовался ванной, плеснул холодной воды в лицо, перед тем как выйти, убедился, что оставляю ванную в чистоте и порядке. Потом я поцеловал Наталию и поспешил вниз по лестнице, пока она не успела меня остановить и снова приняться за чтение своих лекций.
Голова моя была целиком занята всякими мыслями, когда я остановился перед своим домом.
И тут словно гром среди ясного неба.
Я увидел что-то на двери.
Граффити. Какой-то символ. Черный. Очертания неровные, будто кто-то рисовал это в спешке большим маркером. Темные линии образуют два неровных прямоугольника, один из них шириной почти в дверь, а второй поменьше над первым. Крест с линиями внутри, линии эти начинаются в середине меньшего треугольника. По обе стороны креста маленькие гробики или что-то на них похожее. Я понятия не имел, что означает это граффити, но вкупе со всем случившимся за последние сорок восемь часов оно не сулило ничего хорошего.
Мне хотелось одновременно и проверить мою мать, и нажать до упора педаль газа и мчаться прочь отсюда.
Мама победила.
Я на негнущихся ногах вошел в дом, ловя себя на том, что сдерживаю дыхание.
На полу кухни кто-то лежал.
Мое сердце остановилось.
Тело моей матери распростерлось на полу, она лежала лицом вниз, вокруг ее головы образовалась небольшая лужица крови.
Сдавленный крик вырвался из моего горла, когда я подбежал к ней.
Они убили мою мать.
Эти бляди убили мою мать.
Я опустился рядом с ней на колени прямо в ее кровь, повернул ее на спину. Слезы не позволяли мне разглядеть ее лицо. Я предполагал, что увижу пустые глазницы, но, казалось, что ее лицо относительно цело.
Мир содрогнулся, когда я увидел, что ее грудь приподнялась.
– Ма! – позвал я ее. – Ма. Ма. Проснись, ма!
Две эти буквы превратились в молитву.
Она застонала и шевельнула рукой.
– Ма! – Я пытался обнять ее, но мои руки дрожали.
Ее глаза открылись.
Она была жива.
Мир перестал сотрясаться.
Я наклонился и приподнял ее, прижал мое лицо к ее голове, мои слезы падали ей на волосы.
Мгновение спустя она прикоснулась к моему лицу.
Назвала меня по имени.
Я был не один.
12. Гейб
—
Нападение
Снова ветер и дождь
Белая машина
Призрак отца
Aviso de huracán [55]
– Он был один, но я тебе говорю, кто-то еще ждал в машине на улице.
Моя мать сидела напротив меня за кухонным столом, прижимала пакетик со льдом к открытой ране у нее на голове.
– И он говорил что-то об упаковке?
Я уже задал ей с полдюжины вопросов, но мне нужно было знать все, что здесь произошло. Шел дождь, ветер шуршал листвой в мангровой роще за домом, продолжал набирать силу. Ураганы не возникают из ниоткуда, они начинают извещать о своем приходе задолго до того, как появятся порывами ветра, сносящими с ног, и проливным дождем.
– Да. – Она сделала большой глоток кофе из кружки, и я увидел жуткую шишку на ее голове,
