он тоже не мог!
Может быть, самоубийства вообще не имеют никакого смысла?
А что, если все ошибаются и боль со смертью совсем не заканчивается, а продолжает нарастать?
Столь ужасная мысль сподвигла Тилля ко второй попытке открыть глаза, что он и сделал. Только на этот раз очень медленно, почти как в замедленной съемке. Однако такая осторожность все равно не смогла предотвратить новый страх, вызвавший непроизвольные судороги. Несмотря на сопутствующие этому болевые ощущения, сознание Беркхоффа смогло зарегистрировать сразу несколько важных моментов. Во-первых, он лежал в окрашенной в белый цвет комнате под теплым одеялом на больничной койке с ручкой над головой. А во-вторых, он увидел, как тень, стоявшая возле кровати и напугавшая его, проследовала мимо встроенного шкафа и тихо проскользнула в приоткрытую дверь.
— Эй! — прохрипел Тилль вслед тени, имевшей округлые женские формы, в надежде, что эта тень, а скорее всего, медсестра вернется и снабдит его обезболивающими средствами.
При попытке распрямиться он не сделал резких движений и только чуть-чуть повернул голову в сторону двери.
В глазах у него все расплывалось, а кроме этого, его обзору мешал край какого-то металлического предмета, и Тиллю понадобилось некоторое время, чтобы понять, что это была подставка для лотка на откидном ночном столике. Еще дольше он силился понять, что означал прямоугольный предмет, тоже лежавший на столике, но потом разглядел кожаный переплет специального издания «Улисса» Джеймса Джойса. Тогда Беркхофф догадался, что за тень стояла возле его кровати, а потом бесшумно выскользнула из комнаты.
— Седа! — прохрипел он чуть громче, но и эта попытка не принесла результата.
Тогда Тилль протянул здоровую левую руку к книге, что далось ему на удивление легко, раскрыл ее, но от накатившей боли вновь закрыл глаза. Тем не менее пальцы у него чувствительности не потеряли, и он с облегчением убедился, что мобильный телефон по-прежнему на месте.
«Седа принесла мне телефон! — с благодарностью и одновременно обеспокоенно подумал он. — Интересно, знала ли она о его существовании или просто решила принести мне книгу, которую я долго листал у нее в автобусе? Нет, таких совпадений не бывает!»
Первым желанием изнуренного от пережитого Тилля явилось стремление снова провалиться в сон. Затем ему захотелось позвонить Скании. Однако как первое, так и второе было слишком рискованным.
«Ко мне могут прийти с обходом и обнаружить телефон, — обеспокоенно решил он. — Это может случиться как во время сна, так и при разговоре с шурином. Нет, следует подождать, пока в голове снова прояснится и когда я буду точно знать, где можно позвонить и сколько времени у меня на это будет».
Требовалось срочно спрятать телефон, а лучше всю книгу, но возникал вопрос: как это сделать и куда их деть?
«Может быть, попросить Седу отнести книгу с мобильником снова в автобус?» — подумал Тилль.
Ход его мыслей сводился к тому, что если она все еще была в лазарете, то вреда от разговора с ней все равно не будет. Ведь Седа, несмотря на то что Скания предупреждал Тилля о том, что ей нельзя доверять, являлась здесь его единственным помощником.
«К тому же, похоже, у нее есть доступ во все отделения клиники, — мелькнуло в голове у Беркхоффа. — Возможно, она знает, где Трамниц».
Волнение вернуло Тиллю способность ясно мыслить, хотя он и чувствовал себя так, как будто недавно пытался остановить головой поезд. Тем не менее всплеск адреналина подавил чувство тошноты и придал ему уверенности. Беркхофф решил, что сдаваться рано, и одним рывком откинул одеяло.
Он посчитал, что книгу с телефоном нельзя оставлять на всеобщем обозрении и лучше всего пока убрать в верхний ящик тумбочки.
После этого Тилль сжал зубы, схватил ручку над головой и приподнялся. При этом в голове у него что-то начало перекатываться от одной стороны к другой, а когда он спускал ноги на пол, серая ночная пижама вообще соскользнула.
Как только голые пальцы ног коснулись пола, ему стало холодно. Напрасно Беркхофф пытался подавить дрожь — с каждым шагом лихорадочный озноб только усиливался. К счастью, комната была небольшой, и Тилль смог придерживаться здоровой рукой сначала за кровать, а затем, опираясь на стул и ручки стенного шкафа, двигаться к двери.
С удивлением он обнаружил, что в больничной палате имелась даже собственная ванная комната.
«Как это сочетается со словами фрау Зенгер?» — удивился Тилль, вспомнив ее заявление о нехватке койко-мест, ведь здесь он лежал в комфортабельном одноместном номере.
Беркхофф посмотрел на окно в тщетной попытке определить время суток и смог понять только то, что ночь еще не наступила. Большего залитое дождем стекло разобрать ему не позволило. Судя по приглушенному серому свету, сейчас могли быть и утренние сумерки, и вечерние закатные часы. В общем, типичный берлинский осенне-зимний день с проливным дождем. Тиллю даже почудилось, что в палате тоже начал распространяться затхлый запах сырости.
Даже ручка на входной двери показалась ему влажной. Он надавил на нее, но она не пошевелилась.
«Заперто, конечно, — подумал он. — Хотя… Минуточку».
В этот момент Тилль смутно вспомнил, что правила содержания пациентов в больничном корпусе были не столь строгими, как в закрытых отделениях. Может быть, дело заключалось вовсе не в том, что эта проклятая дверь была запертой, — она могла оказаться слишком тяжелой, и у него просто не хватало сил. Вконец обессиленный, он, дрожа, прислонился к двери и чуть было не вылетел в коридор.
«Какой я идиот! — подумал Тилль. — Дверь-то открывалась наружу, а мне почему-то пришло в голову тянуть ее на себя».
Это было сделано специально для того, чтобы персонал мог открыть ее в случае, если с пациентом внутри палаты что-то произойдет, и он потеряет подвижность.
Коридор был пуст. Беркхофф с трудом держался на ногах, и если бы не ручки, приделанные к стенам на уровне инвалидной коляски, то он рухнул бы на жесткий линолеум. Вспышки молний перед глазами усиливались с каждым шагом. Да иначе и быть не могло, ведь воздействие обезболивающих средств заметно ослабло. Его голова начала напоминать закрытый крышкой перегретый котел, поскольку боль не могла найти выхода. Но как бы ни была сильна эта боль, она не могла сравниться с теми мучениями, которые Тилль пережил с момента исчезновения Макса и продолжал испытывать до сих пор.
Макс!
Одна только мысль о сыне помогала ему не кричать и не привлекать к себе внимание персонала. Тилль укусил себя за неповрежденный кулак и с трудом справился с желанием громко заскулить. Он подождал, пока яркие вспышки боли в виде
