на меня.
Глава 16
На следующее утро я проснулась рано, но не смогла ни выйти на квартердек, ни заговорить с секретарем. На палубе трудилась большая толпа моряков, да и опекун не отпускал меня от себя. Днем он велел почитать ему псалмы. Пока я выполняла задание, он испытующе меня разглядывал. Если я читала четко и не сбивалась, он довольно улыбался. Если же спотыкалась, с удовольствием меня поправлял.
– Почему ты забываешь псалмы? – спрашивал он, а потом отвечал за меня: – Потому что не хранишь Слово Божие в сердце своем.
И он был прав. Я не хранила псалмы в своем сердце, потому что Роберваль использовал их против меня. «Предуготовил Ты мне стол в виду врагов моих», – читала я наизусть, но и сама сидела за одним столом с врагом. Наблюдая за тем, как опекун раздает приказы слугам, я укреплялась в мысли, что и ко мне он относится так же. Стоило ему склониться надо мной, и мысли тотчас улетучивались из головы – так на меня действовали его сила и уверенность.
Только ночами, когда Дамьен засыпала у меня под боком, мысли возвращались и обрушивались на меня, точно мощные волны.
Секретарь любит меня, думала я.
Разве так бывает?
Это неправильно, но никто из него признание не тянул.
Я спросила только, любит ли он своего нанимателя. Он сказал – нет.
Потом я назвала его грубияном.
Может, опекун просто хочет меня проверить и потому подослал секретаря? На такую подлость Роберваль точно способен. Ему наверняка было бы приятно уличить меня в чем‐нибудь постыдном. Вот только его молодой помощник держался вполне достойно. Он не писал мне стихов, не присылал любовных писем, никогда нарочно не искал со мной встречи, когда мы еще жили в доме Роберваля. Все наши разговоры обыкновенно начинались с моих расспросов. К тому же секретарь точно знает, что я осталась без наследства, ведь он ведет все счета Роберваля. Тогда с какой стати ему признаваться мне в чувствах?
По утрам я украдкой наблюдала, как секретарь пишет тексты под диктовку своего хозяина. По вечерам – как он играет в карты, пусть и без особой охоты. Мой опекун объединился со штурманом, а секретаря поставил в пару к капитану. Обычно они играли в запутанную игру под названием «Короли», и, хотя юноша справлялся очень достойно, исход игры его, казалось, совершенно не интересовал. Он брал карты в руки исключительно потому, что Робервалю требовался четвертый игрок. Слуга не мог отказать хозяину. И в этом мы с ним тоже похожи, думала я.
Что же меня так притягивало в секретаре? Его улыбка расцветала и гасла с молниеносной скоростью – казалось, он знает куда больше, чем может сказать. Ладони у него были крупные, но на цистре он играл легко и нежно, будто не хотел брать мелодию силой. Я наблюдала, как он бойко и красиво пишет, как вырисовывает у «р» и «ф» длинные, острые, как кинжал, хвостики, а букву «х» изображает так, что кажется, будто она сплетена из двух тонких ленточек. Когда он обмакнул перо в чернила и поднял глаза, я тут же отвела взгляд.
Однажды Алис спросила, считаю ли я его красавчиком, а я тогда ответила, что вообще о нем не думаю. Так и было, пока мы еще ходили по земле. Теперь же я сорвалась с якоря и плыла по бескрайнему морю, повинуясь воле ветра. Без дома, без приданого, без надежды обрести семью. И на корабле – там, где мне тоже не было места, – я впервые задумалась о кареглазом секретаре. Он говорил, что верит в равновесие. Он был серьезен, но еще не утратил юношеских надежд. Он был сдержан, но не побоялся заговорить со мной.
Ветер ослабел, и наши корабли сбавили скорость. Солнце палило так нещадно, что двое матросов даже слегли с солнечным ударом. Остальные же из-за штиля временно остались без работы и праздно шатались по палубе. Нередко они затевали карточные игры, из-за которых вспыхивали ссоры. Роберваль лично подавлял все конфликты в зародыше, но вскоре до нас дошла весть о том, что на другом нашем корабле, «Валентине», произошла нешуточная драка. Капитан этого судна приплыл к нам на лодке. Лицо у него раскраснелось на солнце, и он просто кипел от злости.
– Идите-ка к нам, охладитесь, – сказал Роберваль, приглашая капитана за наш стол. Тон у него был шутливый – и неспроста, ведь в крохотной кают-компании попросту нечем было дышать.
Там даже стакана нельзя было поднять, чтобы никого не задеть локтем, а во время совместных ужинов мы все – Роберваль, два капитана, Жан Альфонс, секретарь, Дамьен и я – просто обливались по́том.
– И что же, серьезная заварушка вышла? – спросил Роберваль у капитана «Валентины».
– Не обошлось без ножей, – признался капитан.
– Кого‐нибудь ранили?
– Многим рассекли лица. Сломали носы. Одному выбили плечо. А кое-кто даже глаз потерял.
– Скольких вы в итоге схватили? – поинтересовался Роберваль.
– Четверых.
– Они были подстрекателями?
– Да.
– И что же, виновные вознесли Богу молитву? Покаялись в содеянном?
– Да.
– Славно, – заключил мой опекун. – Тогда повесьте их.
Я зажала рот рукой.
Роберваль, конечно же, это заметил – от него ничего нельзя было скрыть.
– Кузина, что такое?
– Нет, ничего.
– Вижу, ты чем‐то встревожена.
– Если бунтари покаялись и никого не убили… – начала я, но осеклась. Не стоит защищать моряков, подумалось мне, иначе Роберваль решит, что я сомневаюсь в его мудрости.
Опекун расплылся в улыбке.
– Кажется, ты уже и сама все поняла.
Я молча продолжила есть мясо. Отпила вина – и совсем не почувствовала вкуса. Если бы я отказалась от еды, опекун наказал бы меня. Если бы встала и вышла из-за стола, заставил бы вернуться. Пришлось сидеть на месте и слушать, как обсуждаются планы завтрашней казни. На палубе должна царить дисциплина, заявляло корабельное начальство: пусть экипаж знает, что бывает за неповиновение.
– К тому же в штиль у моряков все равно нет ни работы, ни развлечений, – добавил опекун.
Утром колонисты высыпали на палубу, чтобы вместе с моряками поглазеть на казнь.
– Я останусь в каюте, – сказала мне Дамьен. – Насмотрелась уже на висельников и на сожжения.
– Я с тобой, – сказала я.
– Ну уж нет, – возразил опекун. – Ты должна увидеть своими глазами, как вершится правосудие. Это тоже своего рода образование.
– Если вам так угодно… – начала я, но Роберваль, не дав мне закончить, схватил меня за руку и повел на палубу. Толпа послушно расступалась перед ним.
– Встань вот тут, – велел он, указав на
