меня подмастерьем к дубильщику, жившему в пяти лье от его гостиницы, дал с собой башмаки и выставил за порог.
– Только башмаки? – ужаснулась я.
– Да, новую обувь в дорогу. И дубильщику за меня заплатил, – уточнил Огюст. – Матушка благословила меня, дала с собой еды и немного серебра – все, что ей удалось скопить. Так и вышло, что в тринадцать я отправился получать профессию.
– Мать, наверное, горько плакала, когда вас провожала, – сказала я. – И вам тоже наверняка было тяжело уезжать.
– Да, но я понимал: когда уеду, отчим станет добрее к моей матушке, – пожал плечами секретарь. – К тому же я пообещал, что буду хорошо учиться и прилежно работать, скоплю денег и вернусь к ней.
– Так и вышло?
Распахнулась дверь, и в кубрик хлынул яркий свет: к нам заглянул штурман.
– Прошу прощения, – сказал Жан Альфонс, ставший невольным свидетелем нашего разговора. Огюст мгновенно вскочил. Штурман сделал пару шагов назад, но ругать нас не стал. – Они там уже закончили, – коротко сообщил он, и мы сразу поняли, что это значит. Роберваль возвращается на «Анну».
Жан Альфонс сделал секретарю знак, чтобы тот шел на палубу, а потом придержал дверь для меня.
– Как вы себя чувствуете? – спросил штурман.
– Уже лучше.
Толпа колонистов разбредалась, а моряки спускались со своих «насестов». Я скользнула взглядом по обветренному лицу штурмана, с тревогой посмотрела ему в глаза.
– Пожалуйста, не рассказывайте про нас.
– Не буду. Зачем мне это? – в своей спокойной манере ответил тот.
Глава 17
– Непременно нужно сделать запись в бортовом журнале! – объявил Роберваль, когда мы уже сидели за столом. – Сегодня было повешено четверо бунтовщиков, которые ранили нескольких человек. Их тела сбросили в море.
Секретарь послушно записывал под диктовку хозяина, а я тем временем мысленно засыпа́ла его вопросами. Что было после того, как он уехал из дома? Легко ли ему было учиться? У дубильщика он и познакомился с Робервалем, да? Весь день мне не терпелось поговорить с Огюстом, а ночью я вспоминала его историю и никак не могла уснуть.
На рассвете я выбралась из постели и стала торопливо одеваться, стараясь не разбудить Дамьен. Я сама справилась со шнуровкой на платье и с прической, но, увы, не осталась незамеченной: слишком уж тесной была наша каюта.
– Куда это ты? – спросила няня.
– На палубу.
– Зачем?
– Неважно себя чувствую.
– Тогда ночной холод тебе ни к чему.
– Сейчас уже утро. Мне надо подышать немного, – возразила я и, дернув щеколду на нашей двери, юркнула наружу и поспешила вверх по лестнице.
Я и сама не знала, что ждет меня на палубе, и даже не до конца понимала, что же хочу там найти, но все равно тихо шагнула на деревянный настил – и замерла. Кругом стелился густой туман; мы словно плыли на облаке. Верхушки мачт еще можно было разглядеть, но казалось, будто нижней их части не существует и они парят над белизной. Молочное облако доходило мне до пояса, а все, что было ниже, – кисти рук, юбки, обувь – словно бы исчезли. Туман заполнил наш корабль, точно густая пена чашку. Но он не помешал мне разглядеть, что у бортика стоит секретарь.
Что он тут делает? Ждет меня? А не стоило бы. А я зачем пришла? Чтобы с ним встретиться? Тоже зря. Развернись и иди назад, твердила я себе, а сама двинулась в сторону Огюста. Уходи, еще не поздно. Вашей встрече не бывать. Ни за что на свете.
В плотной дымке нельзя было различить ни моих шагов, ни ног секретаря. Я увидела только, как ко мне повернулись его голова и туловище – грудь, широкие плечи и руки. Он поклонился.
– Доброе утро.
– Расскажите, что было дальше, – потребовала я вместо приветствия.
– Дальше? – переспросил он. Несколько матросов уже заступали в утренний караул. Мы их не видели, но слышали, как они перешучиваются, недовольно ворчат, сыплют проклятиями.
– Да, после того, как вы уехали, чтобы сколотить себе состояние.
Секретарь криво ухмыльнулся.
– Думаете, мне это удалось?
Тут я вдруг подумала о том, что всю жизнь мне ставили в пример богинь, королей, королев, святых победоносцев. Даже те из них, на чью долю выпали страдания и смерть, обрели великую славу мучеников и вознеслись в рай. Но мне никогда не рассказывали о неудачах обычных людей.
– Простите, – извинилась я.
– За то, что вы воображаете, будто я лучше, чем есть на самом деле?
– Ничего я не воображаю, – смущенно возразила я. – Просто хочу узнать, что было дальше.
– Ученик из меня получился неважный, – признался Огюст.
– В каком это смысле?
– Я часто ошибался. Однажды я так сильно испортил шкуру, что ее было уже не спасти. Хозяин избил меня, а когда у меня от боли подкосились ноги и я упал на землю, он принялся меня пинать, да так, как и собак не пинают. Тогда‐то я и решил: как только немного оправлюсь, сразу сбегу от него.
– Вы не боялись, что он вас поймает?
– Мне повезло, – сказал секретарь. – В канун осеннего равноденствия я ускользнул из дома дубильщика и пошел в Ла-Рошель.
– Один?
– Ну а с кем еще?
– У вас хоть была еда?
– Иногда удавалось выпросить что‐то на улицах.
– Как же вы…
– Пойдемте. – Огюст взял меня под руку и повел сквозь туман поближе к кубрику, в более укромное место.
– У вас получилось дойти до города?
– Да. Я попал туда в базарный день, долго ходил по улицам и набрел на конюшни за домом вашего опекуна, хотя тогда еще не знал, кому принадлежит здание.
– Так вот как вы встретились!
– Я заночевал на конюшнях в тюке сена, а утром меня нашел главный конюший. Я умолял дать мне работу, но он наотрез отказывался. В это время на улицу выскочил разгневанный повар: он отправил на рынок посыльного, а тот где‐то запропастился. «Где мое мясо?!» – возмущался повар, потрясая огромными кулачищами. В итоге посыльный так и не вернулся, и я предложил свою помощь, сказал: «Давайте я за мясом сбегаю». С того дня меня начали отправлять с поручениями. – Секретарь примолк, заметив, что туман начал рассеиваться.
– Продолжайте, – попросила я.
– Как‐то раз я вернулся с рынка и стал разгружать на кухне корзины с покупками. Управляющий устроился рядом, чтобы записать расходы в счетную книгу. Пока он писал, у пера треснул кончик, и чернила растеклись по всей странице. Он достал нож, очинил перо, но то снова треснуло. Тогда он раздраженно приказал мне подняться к нему в комнату за новым. Тут я, позабыв робость, предложил: «Давайте я заточу старое перо». Взял нож, срезал с кончика лишнее и
