Господь покарает грешников с раздвоенным сердцем?
– Семь раз опалит в горниле, как…
– Как что?
– Как серебро, что очистили и переплавили.
– Славно, – похвалил Роберваль и отодвинулся от меня.
А я подумала о том, что и у меня в груди бьется такое вот раздвоенное сердце. Прав был псалмопевец.
Той знойной ночью я лежала на стеганом одеяле и вспоминала голос и музыку секретаря. Пойду на палубу, решила я. Непременно найду Огюста.
Вот только Дамьен еще не спала.
– Не вздумай, – сказала она мне.
– Мне надо свежим воздухом подышать, – возразила я.
Няня притянула меня к себе.
– Не стоит гулять одной.
– Матросы меня не тронут.
– А секретарь?
– Да мы с ним и не видимся толком.
– Неправда, видитесь, и частенько.
Кровать у нас была до того узкая, что, казалось, лживые слова на ней попросту не уместятся, но меня это не остановило.
– Лишь по мере необходимости. Как и с остальными.
– Помнишь, что я тебе говорила про Алис? – Дамьен взглянула на меня в полумраке. – Держись от этого парня подальше. Если будешь встречаться с ним наедине, хоть утром, хоть вечером, опекун непременно узнает.
– Ничего предосудительного я себе не позволю.
– Тут всем заправляет Роберваль, – напомнила мне няня. – Ему подчиняется каждый, до последнего матросика и юнги. Он командует тремя кораблями и карает тех, кто ему перечит, – в этом мы уже не раз убедились. Штурман и капитан – его наемники. Секретарь – его слуга.
Няня пыталась меня удержать. Если бы я только послушала Дамьен, то, наверное, спасла бы и ее, и Огюста, и себя. Но я решила поступить по-своему и, выскользнув из объятий няни, встала с кровати, набросила поверх ночнушки платье и завязала пояс.
– Мне нужно на воздух. Немного прогуляться, – упрямо объявила я и, повинуясь беспокойству, тоске и любопытству, нашла в полумраке лестницу и вскарабкалась на палубу.
Ночь выдалась до того темной, что даже волн было не разглядеть. Прежде чем дойти до кубрика и прислониться к его стене, я успела не раз споткнуться. Теплый воздух, плотный и тяжелый, давил на виски.
Луны в небе не было видно, только звезды разбавляли ночной мрак. Сперва они казались мне крошечными пылинками, а потом напомнили огромную стаю птиц, которая то снижается, то поднимается высоко-высоко. Пока я любовалась небом, дыхание выровнялось, а предостережения позабылись – казалось, они остались где‐то позади, затерялись в дали.
– Это вы? – прошептал из темноты секретарь.
Вместо ответа я протянула руку вперед.
Он привлек меня к себе. Мы оказались так близко, что наши тела почти соприкоснулись. Несмотря на жару, по спине у меня пробежал холодок.
– Вы искали меня, – продолжил Огюст.
– Да.
Он нежно опустил руки мне на плечи.
– Как же вы выбрались из каюты?
– По лестнице, а потом еще пешком прошлась немного.
Он мягко рассмеялся.
– Я не о том: как вы сбежали от Дамьен?
– От нее не скроешься, но она меня не выдаст.
– Вы ей доверяете.
– Больше, чем самой себе.
Секретарь поднял руки.
– Я не стану вас соблазнять.
– На что? – спросила я. Он был так близко, что я слышала его дыхание. А когда он заговорил, я коснулась пальцами его губ. Меня обуяло любопытство – ведь до этой минуты я ни разу не касалась мужчины, да и ко мне самой прикасались лишь вопреки моей воле, не то что теперь.
Огюст опустил ладони мне на талию, а потом нежно пробежался по моим предплечьям, корсету, юбкам.
– Почему вы смеетесь? – спросил он.
– Щекотно!
– Я вас никогда не обижу и не причиню вам боли, – сказал он, и мне вспомнилось обещание, которое Огюст мне дал в комнате моего опекуна.
– Вы совсем не похожи на своего хозяина.
– Что он вам сегодня наговорил?
Тут мы услышали чужие голоса: моряки устроили перекличку. Я испуганно замерла, а секретарь крепче обхватил меня руками.
Ночной караул подходил к концу, пришла пора заступать утренним сторожам.
– Подъем! Подъем! Просыпаемся!
– Кто идет? – спросил один из матросов.
– Сам знаешь кто, – проворчал его товарищ. – Я, кто же еще. Пропусти.
– Нет, это ты меня пропусти!
– Здесь опасно, – сказал Огюст, но мы оба остались на месте. В темноте ничего не было видно, но я почувствовала, как он поцеловал мне руку. – Вам надо поспать.
– Я не усну! – воскликнула я. – Побудьте со мной еще немножечко!
Он погладил меня по плечам, обнял за талию, коснулся запястий, нырнув под края рукавов.
– Уйдем вместе, – наконец объявил он и сошел по лестнице первым, а потом помог спуститься и мне, подхватив меня на руки. А после мы разошлись по своим каютам.
Было бы лучше, если бы мы испугались. Если бы положили конец нашим свиданиям. Но увы. Мы снова и снова встречались под покровом ночи у кубрика и перешептывались, хотя вокруг работали, просыпались и засыпали матросы. Мы сбегали из своих постелей, хоть Дамьен это и замечала – как и штурман, который спал рядом с Огюстом. Они знали о наших свиданиях, но мы верили, что все обойдется, рассчитывая на молчаливость штурмана и верность моей няни.
Нам казалось, что ночная тьма скрывает нас от любопытных глаз, а шум волн заглушает наши беседы и потому мы в безопасности. Вот почему мы говорили свободно и даже перешли на «ты». Секретарь стал называть меня Маргаритой, а я его Огюстом. Мы вспоминали Ла-Рошель и обсуждали вздорный характер моего опекуна. Я рассказала Огюсту про Алис, а он признался, что часто подслушивал наши с Робервалем уроки, стоя у двери.
Однажды ночью он взял меня за руки, и я подняла голову, чтобы лучше видеть его лицо.
– Можно тебя поцеловать? – спросил Огюст, лаская губами мою щеку, нос, губы.
– Ты ведь уже целуешь!
– Неправда, еще даже не начал.
– Что же ты медлишь? – спросила я, а потом вдруг почувствовала у себя во рту настойчивый жар его языка. – Стой, стой, – взмолилась я. – Надо дух перевести.
Прильнув к его груди, я рассказала ему то, чем ни с кем больше не могла поделиться: о своей бессоннице, о томительном ожидании.
Он расспрашивал меня о доме – и я поделилась с ним историями о Клэр, ее матушке, наших маленьких ученицах. А потом стала спрашивать его о работе и об игре на инструменте.
– Играть меня научил хозяин, – рассказал Огюст. – И цистру мне подарил тоже он – вместе с нарядной одеждой.
– То‐то ты выглядишь как знатный господин!
– Теперь ты обо мне худшего мнения? – с тревогой спросил он, вдруг смутившись своего скромного происхождения.
– Скорее, чуть лучшего – об опекуне.
– Порой он очень щедр, – признал Огюст.
– И жесток.
– Да, он жестокий враг – и жадный
