а второй напоминал следы увечий, наносимых ворам, которым за их преступления отрезали носы. Кроме того, эта выдающаяся особенность позволяла обходиться без неприглядных гитарных струн, при помощи которых очки обычно крепились к ушам: стоило водрузить их на переносицу, и они садились на горбинку как влитые, а когда она склоняла голову, не двигались с места. Впрочем, она могла бы обойтись и без них, поскольку они служили не более чем украшением: она видела одинаково, где бы ни находились очки – на носу или в шкатулке. Но очки придавали элегантный вид, и многие знатные люди охотно их носили.
Если нос вполне устраивал ее, то рот удручал. В то время ценились крошечные рты в форме сердечка, и она пыталась заполучить что-то в этом роде, складывая сочные губы в куриную гузку. Это не уменьшало их размеров и к тому же мешало нормально говорить, однако имелись и плюсы: крупный рот прикрывал гнилые зубы, редкие и желтоватые, которые не вписывались ни в один канон красоты, что бы ни служило его прообразом: клюв щегла или драконья пасть.
Вся плоть, которой наградила ее природа, сосредоточилась в губах и носу, а вот тело выглядело на редкость тщедушным. Весьма этим опечаленная, она пыталась скрыть рахитичный силуэт при помощи юбок с такими широкими фижмами, что они застревали в дверях, а заодно набирала вес, уминая сладости. К сожалению, обе уловки не принесли ожидаемого результата. В своих задорных баскиньях она напоминала неуклюжий бочонок, разгуливающий сам по себе, а сладкие кушанья, так и не округлив талию, лишили ее зубов.
Руки ей тоже не нравились, и не без причин. Костлявые, жилистые, безжизненного пергаментно-желтого цвета, они безмерно ее раздражали, и она старательно прятала их под чрезмерно пышными кружевными манжетами. Ложась спать, она смазывала кисти миндальным маслом и надевала на ночь перчатки. Но это не помогало, и каждое утро она неизменно испытывала разочарование, обнаруживая, что уродливые клешни по-прежнему являют собой полную противоположность хрупким, изящным пальчикам, предмету ее вожделения.
Короче говоря, донья Франсиска представляла собой сплошную нелепость. Все это понимали, и она тоже. Все делали вид, что этого не замечают, – и она тоже.
Но ее досадное стремление игнорировать очевидное уравновешивалось двумя важными качествами: состоянием, весьма округлым, в отличие от ее форм, и острым умом.
Учитывая, что деньги красят дурнушку, стоило предположить, что именно богатство, а вовсе не ум доньи Франсиски побуждали бесчисленных кабальеро делать ей предложение. Она же отдала предпочтение единственному, кто на нее не претендовал: дону Пелайо.
Представители знатных родов часто заключали браки по расчету, и этот не был исключением. Кабрера де Монтилья породнились с прославленным семейством Валькарселей, а последнее, будучи обладателями звучного имени и скромного состояния, поправили свои финансы благодаря приобретенным в результате брака обширным владениям.
Дон Пелайо честно пытался полюбить донью Франсиску, но это требовало сильной любви, а не любви через силу, и у него ничего не вышло. И не потому, что дама была неприглядной, – хотя дело обстояло именно так, – а потому, что ее извращенный, надменный, эгоистичный и капризный нрав делал его труд бессмысленным.
Донья Франсиска, напротив, поначалу боготворила дона Пелайо. Безответное чувство переродилось в досаду, а затем и в смертельную ненависть, когда он привез из Валенсии омерзительного Мигеля. Она догадывалась, что ненавистный мальчишка – плод прелюбодеяния, но решила не давать волю унизительным подозрениям. Если ее опасения подтвердятся, она с головой уйдет в печаль, а ей больше не хотелось лить слезы по тому, кто их не заслуживал.
Расстроенная супруга нашла утешение в материнстве и с головой ушла в воспитание Энрике. Безоговорочно преданная своему детенышу, она, подобно львице, нападала на всякого, кто причинял ему страдания, и, отбросив благочестивые предрассудки, вцеплялась когтями и клыками. Поскольку, по ее мнению, дон Пелайо постоянно очернял ее любимца, а Мигель стал причиной внутрисемейной вражды, она ежедневно показывала львиные клыки им обоим. В этом сомнительном предприятии принимал участие и Энрике, также погрязший в ревности и злобе. Мать и сын плели против дяди и племянника бесконечные интриги, которые зачастую не только делали невыносимой обстановку в доме, но и приносили вред ни в чем не повинным людям.
– Доброе утро, сокровище мое, – произнесла донья Франсиска и, поцеловав Энрике в лоб, уселась в кресло перед камином. – Мы должны поговорить о том, как пройдет твой день рождения.
– Как раз этим я и занимаюсь, – отозвался тот, торопливо допивая шоколад. – С раннего утра пытаюсь объяснить слугам, что и как следует делать, но все бесполезно. Эти болваны только и знают, что сплетничать и лентяйничать.
– Не переживай. Я прикажу выпороть какого-нибудь раба на глазах у остальных и предупрежу, что, если они не одумаются, наказание повторится.
– С языка сняли. Я как раз собирался предложить вам заняться Хоселильо. Раз мы не можем снять шкуру с Мигеля, отделаем его черномазого дружка.
– Хоселильо будет наказан, – заключила донья Франсиска, обнажая зубы в зверином оскале. – Прикажу как следует его выпороть, а затем облить кипящим жиром. Когда к обожженной коже поднесут зажженные свечи, он испытает невыразимые страдания.
– Мигель получит свое, – мечтательно добавил Энрике.
– Уж я об этом позабочусь. Пусть помнит, что рабы нужны для работы, а не для приятельства с хозяевами: эта дружба и привела пакостника к истязанию. Так мы проучим слуг, а заодно помучаем Мигеля.
– Но желание приструнить прислугу и поставить на место Мигеля не оправдывают поливание раба кипящим жиром. Такое суровое наказание требует веских оснований.
– Рабы принадлежат хозяину, и тот обращается с ними по своему усмотрению. Мне не нужны поводы для битья, обливания жиром и даже казни принадлежащих мне слуг.
– Спросите маркизов де Каньете. Они отколошматили какого-то слугу, и вскоре к ним нагрянули альгвасилы.
– Ты путаешь понятия, дружок. Они вздули наемного работника, и, каким бы гадким он ни был, у него имеются определенные права. А у рабов их нет вовсе. Не задумывался ли ты о значениях буквы «es» и гвоздя в форме буквы «i», которые выжигают у них на щеке? «Sine iure», что на латыни означает «без прав». Отсюда и наше христианское слово «esclavo»[26], раб.
– Я владею и латынью, и кастильским, матушка, – пробормотал раздосадованный Энрике. – Мне не нужен перевод, как и твои доморощенные этимологические штудии.
– Как я счастлива, сынок. Твой развитой ум позволяет вести с тобой ученые беседы. К сожалению, вне нашего круга их можно услышать весьма редко.
– Зря вы углубляетесь в эти дебри. Вам, потомкам Евы, недостает остроты ума, ваш удел – заурядность. Недаром древние называли женский
