третьих лиц, я позабочусь о том, чтобы ее передали вам в руки.
– Вы исполните мою просьбу: не сообщать о наших делах дону Фройлану?
– Конечно. Я найду какой-нибудь выход и дам вам знать.
– Итак, я жду новостей. Да вознаградит вас Бог за потраченное время и внимание, бакалавр.
– Да благословит и вас также.
Когда дон Пелайо ушел, в душу Себастьяна закралось нехорошее предчувствие. Завещание выглядело так же, как многие другие, однако он догадывался, что это нечто иное, совсем иное.
10
Воплощение зла
Энрике Валькарсель де Лосойя-и-Кабрера де Монтилья был не просто «распущенным, ленивым и безответственным», как описывал его дон Пелайо. Он был своенравным, подлым и порочным, хотя это никому бы не пришло в голову: глядя на его ангельскую внешность, сложно было догадаться, какая тьма окутывает его душу.
Без малого восемнадцати лет от роду, он был сложен пропорционально и гармонично: стройный, не слишком высокий и не слишком низкий. Белокурый, с прямым носом, мощной челюстью, выступающими скулами и ярко-голубыми глазами – его привлекательность порождала немало томных вздохов.
Только рот наводил на мысль о коварстве. Несмотря на частично скрывавшие его элегантные усики, губы были тонкими, едва видными. Обычно они представляли собой узкую полоску, если же он их сжимал, то исчезали вовсе, и, хотя великолепные зубы делали улыбку весьма обаятельной, ему не удавалось скрыть природную жестокую гримасу.
Наследник огромного состояния, он жил безбедно и занимался тем же, чем занимается всякий молодой человек со сравнимым достатком: лодырничал, проматывал деньги, резвился напропалую. По крайней мере, так он выглядел в глазах общества, но кое-чего общество не знало: получая удовольствие от чужих страданий, он избивал, пытал и даже убивал.
У себя дома он истязал челядь. В присутствии наемных слуг, имевших право на него жаловаться, он подавлял свои низменные инстинкты и ограничивался тем, что обижал и унижал их. Зато рабы никаких прав не имели, и он отводил на них душу: жестоко избивал мужчин, зверски насиловал женщин и сулил тем и другим медленную и мучительную смерть, если они его выдадут.
Поскольку жертвы вынужденно молчали, а дон Пелайо надолго отлучался из дома, последний пребывал в неведении и не мог себе представить, что передаст титул Валькарселей поистине дьявольскому отродью.
Покидая дом, юноша пускался во все тяжкие. Особенно лютовал он в темное время суток, предаваясь порочным страстям под покровом мрака с особенной разнузданностью. Когда солнце оказывалось за горизонтом, а мадридцы в кроватях, он отправлялся на охоту за «грязным мясом», как он любил называть своих жертв, печальную братию обездоленных, которых он забивал до смерти, а случалось, предавал огню, и уличных проституток: после жестокого изнасилования они испускали дух в каком-нибудь безымянном уголке.
Но больше всего он ненавидел Мигеля Валькарселя, привезенного из Валенсии кузена, которого винил в семейном разладе. С самого начала дон Пелайо часто сравнивал их друг с другом, что всегда заканчивалось похвалами племяннику и насмешками в адрес сына. В пылу одной из бесчисленных размолвок дон Пелайо даже заявил, что Мигель с честью продолжит их род, не то что Энрике, и, если бы существовали законные средства, он без колебаний назначил бы его своим преемником. Энрике готов был в тот же миг перерезать папаше горло, но, посчитав излишним добавлять отцеубийство ко множеству своих прегрешений, хлопнул дверью и ушел, полный решимости поклясться на крови – разумеется, чужой. Затем он отправился в район Лавапьес и разыскал мальчонку, похожего на Мигеля. Поймав его во дворе одной из корралей[25], которыми изобиловал этот квартал, он посулил ему деньги, если тот проведет его в уединенное место за пределами города. Выпуская бедному ребенку кишки, он кричал, что, получив наследство, вышвырнет проклятого самозванца из своего дома и из своей жизни.
Совершаемые им злодеяния не омрачали его духа и не вызывали у него раскаяния. Скорее наоборот. Совершив одно, он с наслаждением предвкушал следующее. Именно этим он и занимался серым ноябрьским утром, когда, прихлебывая из кружки горячий шоколад, глазел в окно. В своей рассеянности он даже не заметил, как в комнату вошла супруга дона Пелайо и его мать, донья Франсиска Кабрера де Монтилья.
Вышитый жемчугом темно-зеленый бархат, белоснежные кружева, баснословно дорогие украшения – на донье Франсиске было все, что только может быть на женщине. Ее наряд, скромный, изящный и роскошный, был безупречным. Он выгодно подчеркнул бы черты любой хоть сколько-нибудь привлекательной особы, но, поскольку во внешности этой дамы нельзя было найти ни малейших следов красоты, ни дорогие ткани, ни бесценные украшения не шли ей на пользу.
Из своих редких темных кудрей она ежеутренне требовала изобразить некое подобие «густого пшеничного поля под солнцем», что превосходило умение обычной парикмахерши и граничило с мастерством фокусника. Нужная густота волос достигалась путем вплетения в них прядей, срезанных у покойниц, причем в таком количестве, что, по сути, голова у хозяйки была скорее мертвой, нежели живой. Пшеничный оттенок достигался путем добавления отбеливателя в средство для мытья, однако золотистого сияния добиться не удавалось, и вместо него волосы приобретали унылую морковную рыжину.
Закрепив шелковыми лентами четыре родных локона и четыреста взятых у мертвецов, парикмахерша-волшебница оставляла на свободе три пряди: одну закручивала на лбу, а двумя другими прикрывала уши. Затем она собирала передние локоны, составляла из них кок и прикрепляла его к проволочной основе, удерживавшей его в вертикальном положении. Далее из задних локонов делался шиньон в виде улитки, убиравшийся в кружевную поднизь, к которой крепились броши и цепочки. Наконец, сооружение покрывалось золотыми или серебряными цветами, посыпалось сверкающей пудрой и сбрызгивалось розовой водой.
Все это слабо напоминало «густое пшеничное поле под солнцем», но, по крайней мере, могло называться изысканной прической. Правда, ее цвет сбивал с толку, а обилие «мертвецких» прядей навевало некоторую тревогу, но остальное беспокоило еще сильнее, а потому все эти мелочи не вызывали ни сожалений, ни жалоб.
Из-под сомнительной волосяной башни выглядывали маленькие, карие, косоватые глазки, которые донья Франсиска приказывала нещадно подводить. Брови обильно чернили, нанося на них сурьму, но этот траурный цвет плохо сочетался с оранжевым сиянием волос. Веки покрывал толстый слой зеленой краски, которая ей откровенно не шла, что, впрочем, не имело значения, поскольку травянистые тона были в моде, а она пристально следила за последними веяниями.
Огромный орлиный клюв не доставлял ей беспокойства. В отличие от других дам, она не мечтала о точеном носике, вздернутом или плоском, поскольку первый, по общепринятому мнению, указывал на венерические заболевания,
