Негодяй - Бернард Корнуэлл

– В том числе и бордели?

– Я уже сказал вам – бордели были снесены. Нет, все, что у меня осталось, – это пристань в Веймуте и бар «Зеленая лютня» в Чарльзтауне. Все остальное я продал.

Я был молод – мне был двадцать один год, сказочно богат, был первым парнем в Бостоне, но деньги таяли, как лед под солнцем. Мои приятели пользовались моей пристанью бесплатно, я щедро угощал друзей в баре в долг, а потом отправился в Ирландию изображать богатого американского ирландца перед восхищенными взорами туземцев. Я вел также широкую игру на скачках. Однажды за один день я проиграл сто тысяч долларов и главным образом потому, что ставил на лошадь по кличке Белокурая Салли, которая начала скачки со ставки сто к одному, а кончила на бойне. Я утверждал, что эта лошадь не может проиграть, поскольку предыдущую ночь я провел с двумя проститутками – обеих звали Салли, обе были блондинки, и каждая из них была в деле лучше, чем эта лошадь.

Я был вынужден продать свою пристань и половину пая в баре, чтобы расплатиться с долгами. Я обещал матери, что буду вести себя хорошо, но обещать было легче, чем выполнить обещание. Половинная доля в баре приносила доход, но деньги быстро утекали – на девушек, выпивку и на лошадей. Моя мать хотела, чтобы я женился на какой-нибудь хорошей девушке-католичке, но я уже знал, что упорядоченная жизнь, всякие там пеленки-распашонки – это не для меня. Мне нужен был привкус опасности в жизни, и Джо Грогэн мне его предоставил.

Джо был чрезвычайно эмоциональный человек, опьяненный ирландскими мифами и одержимый идеей об освобождении Отчизны. Я впервые встретился с ним в баре «Зеленая лютня», куда он зашел, чтобы опустошить кружку для сбора взносов Друзей свободной Ирландии. Такая кружка стояла у нас рядом с кружкой Приходского фонда, и кружкой «Рассеянного склероза», и кружкой «Пошлем детей в лагерь», и кружкой «Путь единства», и многими другими кружками – лишь бы это не были протестантские кружки. Но Джо презрительно взглянул на все это и заявил, что есть только одно-единственное дело, которое стоит поддерживать, и это дело единой Ирландии. Я с интересом наблюдал, как он открывал кружки со взносами и пересыпал их жалкое содержимое – медяки и центы – в свою сумку. Через некоторое время он привлек меня к участию в сборе оружия для отправки в Ольстер. Оружие было ерундовое – главным образом старые револьверы, которые мы скупали на уличных перекрестках Бостона, но все же пригодное, как говорил Джо, чтобы уничтожать англичан.

Мы отправили эту партию оружия в контейнере с грузом дамского белья, адресованного в Корк.

– Дамского белья? – недоверчиво спросил Джиллспай.

– Через пять лет, – продолжал я, – мы с Джо отправили в Ирландию более солидную партию – винтовки «армалит», «ингрэм» и даже пару пулеметов М–60, выкраденных из арсенала Массачусетской национальной гвардии. Но к тому времени Ближний Восток уже опередил Америку как поставщик оружия для ИРА. Мы отступили на задний план, а главным поставщиком стала Ливия.

– В каком году это было? – спросил Джиллспай.

– В 1976-м мы отправили пулеметы М–60 – в качестве напоминания англичанам о другом семьдесят шестом годе.

– Это было в том самом году, когда умерла ваша мать? – Да. Господи, упаси ее душу. У нее был рак.

Наступило краткое молчание. В камине сердито трещало горящее полено, разбрасывая искры, которые вспыхивали и дымили мгновение на кокосовой циновке, защищавшей паркетный пол библиотеки от углей.

– После смерти вашей матери, – мягко спросил Джиллспай, – у вас освободились руки, чтобы заняться торговлей наркотиками?

– Я никогда не занимался наркотиками, – резко возразил я.

Допрос начал надоедать мне, раздражало копание в моем прошлом. Все это казалось мне совершенно не важным. Я всегда чувствовал себя плохо в исповедальне, потому что терпеть не мог раздумывать о своих поступках и не разделял склонность моих соотечественников к самоанализу. Я был импульсивен, щедр и неблагоразумен и совсем не склонен к рефлексии, и я действительно занимался контрабандой наркотиков, желая быстро разжиться большими деньгами. Лайма и Герри я тоже убил, чтобы сразу урвать крупный куш, и я не собирался долго размышлять над этим. Мой отец учил меня жить на полную катушку, не поглядывая в зеркало заднего вида, а эти длительные собеседования с Джиллспаем становились мне все более в тягость, поскольку приходилось заниматься именно этим.

Джиллспай перевернул еще одну страничку в своей записной книжке.

– В 1977 году вы были задержаны на шлюпе под названием «Сражающийся ирландец» неподалеку от пролива Бока во Флориде. На шлюпе был обнаружен груз в полтонны марихуаны. Береговая охрана проследила ваш путь от островов Теркс и Кайкос.

– Но мне ведь не предъявили обвинения, – возразил я.

– Разумеется, нет.

Тогда меня спас от суда «тресковый аристократ» Симон ван Страйкер и его «безниточный проект».

Симон ван Страйкер был идеальным стопроцентным американцем. Он вырос в привилегированных условиях, обладал безупречными манерами и был деликатен в обхождении, хотя порой мог быть беспощаден, как голодная гремучая змея. Он был высок, элегантен, прекрасно говорил, но его бледно-зеленые глаза были холодны как лед. С первого же момента, как я его увидел, я понял, что это за человек, а он, в свою очередь, сразу же раскусил меня. Я был выходцем из семьи «двухтуалетного ирландца», а он – представителем «тресковой аристократии». «Тресковые аристократы» никогда не питали симпатии к нам, ибо мы принадлежали к необузданному, плодовитому племени иммигрантов-католиков с грубой речью, испакостившему в девятнадцатом веке их идеальную протестантскую Америку. И тем не менее ван Страйкер стал моим вербовщиком, моим хозяином, моим другом. Он спас меня от длительного заключения в федеральной тюрьме Эверглейдса, где в окрестностях водились аллигаторы, гремучие и коралловые змеи, а в тюремных душевых подстерегали извращенцы-насильники, зараженные СПИДом.

Вместо тюрьмы ван Страйкер привез меня в некий дом в Джорджии, похожий на тот, в котором сейчас Джиллспай выведывал у меня секреты. В этом доме, окруженном клумбами с камелиями и азалиями, ван Страйкер и его команда исследовали меня вдоль и поперек, подготавливая к новой деятельности.

Они допытывались, люблю ли я свою родину. Но об этом даже не надо было спрашивать: при первых же словах гимна «Прекрасная Америка» у меня на глазах выступали слезы. Мы, Шэннены, всегда были очень эмоциональны. Ведь мы же ирландцы, а ирландцы слывут «плаксами западного мира». Конечно же, я был патриотом, Америка – моя родина. Моя любовь к этой стране глубока, как грунтовые породы морского дна,