Их номера, там же еще остался этот молодой щеголь из Лондона. Почему из Лондона? Сэйлз так решил. То ли изящество, то ли развязность. Сэйлз плохо в этом разбирался, так что мог принять одно за другое. Одним словом, свободные манеры. Вот что он имел в виду.
Потом он подумал, что у нее была договоренность, что за нею заедут в это время. Не до утра же ей тут находиться. Сэйлз приводил самому себе объяснения, что все не так уж и необычно, дела житейские, тем более его не касающиеся. А дела чужие всегда кажутся несколько иными, чем должны быть, люди все делают по-своему. Это все странно только на первый взгляд, сколько уже раз было такое, что все запросто объяснялось. И так и эдак он успокаивал себя, а коляска продолжала стоять на том же месте. Если доктор Ройлотт послал за мисс Элен своих гостей, тех джентльменов, что ушли час назад, то чего, спрашивается, они ждут? Не оттого ли у нее было такое лицо, что ее свидание грубо прервали?
Ему снова вспомнилось ее волнение, и он вдруг от чего-то разволновался сам. Его стала донимать легкая дрожь, будто передалась чья-то тревога. Пришла в голову мысль, что он не знает, кто сидит там, спрятанный тентом. И что его видят оттуда, из-за тента, и наблюдают за ним. Ежась от неприятного холода, пробежавшего по спине, он напомнил себе, что подглядывать за людьми – занятие не самое подходящее, тем более, что ночная прохлада вещь коварная, а простуда ему ни к чему. Завтрашний день принесет новые хлопоты. Вернувшись к теплу очага, он взглянул на часы и с удивлением понял, что простоял у двери минут пять, может, чуть больше. Почему-то они показались ему бесконечно долгими. Он пытался вспомнить, слышен ли был стук копыт, чтобы определить, когда мог подъехать этот таинственный экипаж, но не смог. Ну и черт с ним! Он ушел в соседнюю комнату, служащую ему спальней, где стал расстилать постель. Затем взглянул на окно, подумал, и оставил его запертым. Еще слишком холодно. Нужны силы и здоровье. Четыре года назад он был таким же всеобъемлюще желтым и сетовал, что здоровья начинает не хватать. Улегшись и погасив свет, он еще некоторое время прислушивался, когда же послышатся звуки отъезжающего экипажа. Мысли путались, потом редели, замирали. Он всегда засыпает быстро, почти мгновенно. Но ему показалось, что он успел услышать, или ему это приснилось….Цок-цок. А потом раздался этот ужасный душераздирающий крик. Будто вопили в дюжину глоток. Так было громко. Он подскочил с бешено бьющимся сердцем и почти сразу взглянул на часы. Они показывали три часа. На дознании у коронера было названо то же самое время. Слухи мгновенно разнесли новость, что доктора Ройлотта укусила змея. На суде это подтвердилось. Коль это несчастный случай, стоило ли вмешиваться?
– Что я мог поделать? – завершил он свой рассказ вопросом, ответ на который казался ему очевидным. – Мои показания ничего бы не изменили.
– После крика вы выглядывали в окно?
– Да, сэр. Сразу же.
– Коляски не было?
– Нет.
– Вы помните, какие комнаты сдавали Холмсу и Армитеджу?
– У мистера Холмса был номер на втором этаже. По центру. А у ухажера мисс Элен на первом, самый крайний к северу.
– Обе комнаты смотрят на парк?
– Да, сэр.
– Они свободны сейчас?
– Что вы, сэр! Только не в этом году.
– Что же эти ваши паломники и ночуют здесь?
– Некоторые так и живут. По нескольку дней! А та комната, как вы понимаете, пользуется особым спросом.
– И все же мне надо осмотреть оба номера. Уверен, ваши постояльцы не будут против короткого визита инспектора Лестрейда.
– Как сказать…, – замялся он. – Вообще-то…
– Бросьте, они будут только рады. Как никак, я тоже вхожу в число героев мистера Дойла, пусть и в анекдотическом качестве. Обещаю не требовать с них платы за зрелище.
– Будет вам, сэр, – смутился Сэйлз окончательно. – Полицию у нас уважают. Во всяком случае, иного у себя я не допущу. Идемте, я покажу вам все сам.
– И еще. Когда уехал кавалер мисс Стоунер?
– На следующий день, рано утром. Примерно в шесть часов.
– С тех пор вы его не видели?
– Никогда.
– Вы бы узнали его сейчас?
– Думаю, да, сэр. – Сэйлз несколько секунд помолчал, будто прикидывал, и добавил увереннее: – Да, я его узнаю. Я же говорю, память у меня хорошая.
Глава десятая, в которой пресмыкающееся берет реванш
Из дневника доктора Уотсона
5 апреля 1892
Меньше недели минуло с тех пор, как завершился прошлый раунд в суде, ознаменовавший триумф нашей воли и изобретательности, и все переменилось. Ничто не вечно, в особенности, отношения с удачей. Вчерашние слушания явились для нас неприятным откровением. Напомню, что в прошлый раз мистер Файнд, выражаясь терминологией Холмса, пропустил сквозь перчатки сдвоенный прямой в свой раздвоенный подбородок. Сначала Холмс загнал его, уже по моему выражению, в гроб неожиданным преобразованием своих показаний вплоть до их удивительного сходства с «Пестрой лентой», а затем я забил последний гвоздь в крышку этого гроба не менее изобретательной находкой про свои откровения с Элен. Правда, был еще и подзатыльник, отпущенный мистеру Файнду уже в процессе его падения собранными в пучок ножками от кровати Джулии, но даже без такой мелочи казалось очевидным, что с адвокатом Мартина Ройлотта покончено навсегда.
– После таких ударов не подымаются, – уверял меня Холмс, все еще придерживаясь своего боксерского прошлого.
– Тем более, из заколоченного гроба, – вторил я ему на своем языке, твердо помня, что для надежности загнул шляпки.
Мы настолько были уверены в дальнейшем успехе, что даже сочли возможным и приятным для себя присутствовать вчера в зале, дабы лично наблюдать, как мистер Диффендер прикончит разрозненные остатки противника, а судья Таккерс вслед за тем закроет дело и вернется к своим горшкам. Однако, ко всеобщему изумлению мистер Файнд ухитрился превратить вчерашнее заседание в свой бенефис.
Он рассудил верно. Коль мы с Холмсом спрятались за «Пеструю ленту», в то же укрытие логичным будет проследовать и мужу Элен, который после ее смерти воспринимался всеми в качестве ответчика. Поэтому все свои силы мистер Файнд бросил на разрушение либо обход этой казалось нерушимой стены.
Его изобретательности и энергии хватило сразу на две тактики. Попеременно он пытался как оспорить содержание нашумевшего рассказа, доказать абсурдность некоторых его эпизодов, так и в случаях, где это не получалось, найти такой компромисс, чтобы, признав их достоверность, тем не менее присвоить им иное объяснение, выставляющее покойного доктора Ройлотта в выгодном для истца свете.
Началось все с темы, с которой, казалось бы, покончили еще в прошлый раз. Кровать Джулии Стоунер настолько не давала покоя мистеру Файнду, что это обернулось инцидентом, новости о котором успели просочиться в газеты еще до начала заседания. Однако газетчики осветили происшествие в Сток-Моране столь путано и противоречиво, что сэр Уилфред благоразумно счел правильным дождаться мнения из первых уст и попросил мистера Файнда прокомментировать произошедшее. Тот подтвердил, что на следующий же день после вчистую проигранного Холмсу поединка отправился в Сток-Моран, чтобы, как говорится, закрыть вопрос раз и навсегда, а заодно помимо кровати лично осмотреть и звонок с вентиляцией. Там на его требование, что он как участник процесса имеет право изучать территорию, вокруг которой разгорелись такие страсти, ответили, что попасть на эту самую территорию он может только в качестве зрителя, приобретшего билет на представление, которое для пущего эффекта, а также пресловутого сходства с первоисточником начнется лишь с наступлением темноты.
Пришлось раскошелиться, и не только на билет. Как назло, мистер Файнд прибыл в Суррей первым же поездом, что называется с утра пораньше, чтобы по-быстрому во всем разобраться и укатить к себе в Лондон. Ажиотаж вокруг спектакля привел к наплыву приезжих, заполнивших «Корону» до отказа, так что свободных номеров не нашлось. Порядком раздраженному мистеру
